Это было уже слишком! Ротманн откинулся на спинку дивана, его рука с письмом упала, он закрыл глаза и почувствовал, что сердце вот-вот вырвется из его груди. В висках пульсировала мысль: «Этого не может быть! Я так и не написал брату об этом. Ни о маме, ни о своей жене. Я просто не успел!» Взяв себя в руки, он посмотрел сразу в конец письма. Оно было датировано 25 сентября 1944 года! Место написания, как обычно, не указывалось (это было запрещено военной цензурой), но Ротманн знал, что в эти дни 3-я дивизия СС «Тотенкопф» сражалась где-то в Польше, возможно, у границ Чехословакии, возможно, на Висле. Но сражалась она давно уже без его брата Зигфрида, сгоревшего в танке еще 20 июля в жесточайшей обороне под Гродно.
Он вскочил, обшарил все закоулки, но не нашел ни капли спиртного. Тогда он выкурил, стоя у окна, одну за другой две сигареты, краем глаза поглядывая на лежащее на диване письмо и не зная, чего хочет: чтобы его не было или… Наконец, глубоко вздохнув, он взял этот листок из школьной тетради и, собравшись с духом, прочел от начала до конца.
Брат успокаивал его. Он знал также о гибели под развалинами вместе с их матерью и жены Отто, правда, не подозревал, что она была беременна. По случаю обрушившегося на них горя он писал коротко. Без обычных историй с фронта, Сообщил только о смерти нескольких общих знакомых, о тяжелом ранении Рейнеке, того самого шарфюрера, что затеял драку в варшавском ресторане в тридцать девятом. Теперь он штурмшарфюрер. Его увезли в Германию, куда-то на самый север под Киль, так что, возможно, он где-то недалеко от Фленсбурга. Зигфрид спрашивал, как у Отто дела со здоровьем и вообще. В конце просил писать. Говорил, что, может быть, они скоро отойдут на переформирование и, даст бог, он сможет вырваться на несколько дней в отпуск и съездить на могилу матери.
25 сентября. Меньше месяца назад.
Ротманн достал из ящика письменного стола большой фотоальбом с тисненным на шагреневой обложке «под кожу» имперским орлом и эсэсовскими рунами. Из альбома он вынул похоронное извещение на брата и развернул его. С левой стороны на него смотрел улыбающийся Зигфрид в черной танкистской куртке и заломленной набок пилотке. Здесь он был в звании штурмбаннфюрера, с Железным крестом первого класса, германским Крестом в золоте, значком за танковые атаки (с числом 25) и пехотным штурмовым знаком, полученным еще во Франции после первого боевого крещения. В петлице левого лацкана виднелись ленточки Креста второго класса и медали участника Восточной кампании. Под портретом готическим шрифтом были напечатаны короткие траурные стихи. На правой стороне кратко описывались обстоятельства и место смерти и стояла дата – 20 июля 1944 года. Как раз в день покушения на фюрера. Далее под изображением Железного креста шли обычные слова соболезнования и подпись только что назначенного командиром дивизии бригаденфюрера СС Гельмута Беккера. Молитва и «аве Мария» в случае смерти солдата войск СС не полагались. Обе страницы документа были обведены жирными черными рамками.
Какая из этих двух бумаг реальна, а какая нет? – думал Ротманн. Он взял их обе в руки – письмо в левую, извещение в правую – и ничего не ощутил. И тем не менее они противоречили одна другой. Но почему-то это противоречие не внушало Ротманну ничего, кроме необъяснимой тревоги. Казалось, можно было обрадоваться, ухватившись за призрачную надежду. Вдруг ошибка. Вдруг что-то напутали. Но ее не было, этой надежды. Даже призрачной. В конце концов, после похоронки он получил несколько дополнительных свидетельств того, что брат погиб. Ему написал лично командир полка. Он встретил как-то в августе сослуживца Зигфрида, которого знал еще с сорокового года и который подтвердил гибель командирского тигра второго батальона полка «Туле» в бою. Он видел пылающий танк, который обходили русские «тридцатьчетверки». Танк остался на занятой противником территории, так что тела экипажа, а Ротманн знал, что остается от экипажа в таких случаях, не обрели своих могил. Перед отправкой сгоревшей машины на переплавку останки наверняка были просто выброшены русскими солдатами тут же и перемешаны гусеницами с грязью.
Думая об этом, он не испытывал ненависти к русским. Он понимал, что они, немцы, сами навязали противнику такую войну. На истребление не только живого врага, но и всякой памяти о нем мертвом.
Даже если брату удалось выбраться из горящей машины и остаться в живых, он никак не мог написать этого письма, так как был бы где угодно, только не в своей части. Однако надо же что-то предпринять. Не сидеть же в самом деле так, будто совсем ничего не произошло. Он еще раз перечитал письмо и решил, что сделает в первую очередь.
Он позвонил дежурному и предупредил, что с утра задержится на пару часов. Затем завел будильник, прекрасно понимая, что всё равно не сможет уснуть. После перенесенной контузии проблема с бессонницей была второй после непроходящих головных болей. В шестом часу утра, миновав контрольно-пропускные посты, он уже ехал в сторону Киля.
Над затемненной Германией простиралось ясное звездное небо с тонким серебряным серпиком луны. Сверху была видна только светящаяся точка его «Хорьха», несущегося по шоссе. «Такую ночь они не пропустят, – подумал Ротманн, – сегодня еще несколько тысяч домов превратятся в развалины с едким запахом не выгоревших до конца зажигательных смесей. А скоро, когда выпадет снег, даже при такой луне, как сегодня, всё будет сверху как на ладони».
Пока же было тихо. Во всяком случае, здесь. А где-нибудь земля уже наверняка содрогалась от тысяч падающих бомб и сотни лучей зенитных прожекторов беспомощно метались по небу.
Около восьми, проехав через мост канала, соединявшего Кильскую и Гельголандскую бухты Балтийского и Северного морей, Ротманн был в кильском управлении Немецкого Красного Креста. Там ему повезло, и он нашел-таки имя Пауля Рейнеке в списке одного из крупнейших госпиталей, расположенных поблизости.
Еще через сорок минут, обогнув по окраинам небольшой городок Прец, он проехал несколько километров на юг и увидел большое здание, внезапно открывшееся ему из-за деревьев. Когда-то это было поместье одного из шлезвиг-гольштейнских герцогов, переоборудованное ныне в госпиталь. Двухэтажные крылья бывшего дворца, примыкающие в центре к трехэтажному корпусу с ризалитом, портиком и колоннами, смотрели своим парадным фасадом на большое озеро. Между зданием из светло-серого камня и озером располагался запущенный парк с грязноватыми мраморными скульптурами и вазами вдоль усыпанных листьями аллей. Разрушений видно не было, но война здесь чувствовалась во всём, начиная с самого воздуха. Не гарью пожарищ, а запахом лекарств, бинтов, ощущением человеческих увечий, страданий и самой смерти.
Перед главным входом, где, очевидно, размещался приемный покой, сгрудилось десять-двенадцать санитарных машин – «санок», как их называли на фронте. Эти неуклюжие и громоздкие автобусы с красными крестами на бортах время от времени подъезжали и отъезжали. Взмокшие санитары с белыми повязками на рукавах вытаскивали из их чрева носилки и быстрым шагом заносили в парадные двери. Между ними сновали медицинские сестры в белых халатах поверх форменных платьев, работницы Красного Креста в серых жакетах со звездочками на воротниках, какие-то люди в гражданском. На ступенях главного входа стоял сухощавый генерал в расстегнутой шинели с серыми отворотами и красными эмалевыми крестиками на светло-серых петличках. Его окружали несколько человек со связками историй болезни в руках и коробками с документами пациентов. Некоторые носилки ставили прямо на верхние ступени крыльца и накрывали одеялами и шинелями – с озера тянуло холодом и остатками утреннего тумана. Потом их уносили, и освободившиеся места занимали новые. Несмотря на кажущуюся суету и шум голосов, люди работали довольно слаженно. Видно было, что им уже не раз приходилось выполнять всё то, что они делали.
«Одни лежачие, – подумал Ротманн. – Неужели тут каждый день такая суматоха? Как же они справляются с таким количеством раненых?»
Пропустив нескольких санитаров с носилками, перед которыми частыми шажками семенили указывающие направление сестры, он наконец вошел в большой вестибюль бывшего герцогского дворца. Пол здесь сплошь был уставлен носилками, солдатскими ранцами, рюкзаками и стянутыми с помощью ремней тюками из шинелей. Несколько человек, осматривая всё это, делали какие-то записи в тетрадках. Одна из женщин громко говорила:
– Зачем сюда натаскали вещи? В который раз повторять – в правое крыло! Сюда только раненых. Где фрау Лаш? Найдите ее немедленно!
Ротманн остановил полную пожилую женщину с блестящими металлическими контейнерами для кипячения шприцев и спросил, где он может навести справки об одном из пациентов госпиталя.
– Поднимитесь на второй этаж вон по той лестнице и найдите доктора Ховена, – ответила она несколько раздосадованно.
Протиснувшись между лежащими на полу вещами и людьми, он наконец вырвался на свободное пространство и по широкой лестнице с мощными мраморными перилами поднялся наверх. Запах карболки, камфары и чего-то еще был здесь еще гуще. Ему повезло. Первый же попавшийся навстречу человек невысокого роста, в белом халате, шедший уткнувшись в раскрытый гроссбух, оказался доктором Ховеном.
– Простите, что отвлекаю вас, но дело срочное. Я ищу человека по имени Рейнеке. Он ваш больной. Прибыл сюда, наверное, с месяц тому назад.
– Пойдемте, – вздохнул доктор, – он ваш родственник?
– Нет, это по службе. Часто у вас такое?
– Бывает раз, а то и два на неделе. Санитарный поезд из Засница. Бедные раненые! Их не довезли до Киля, перегрузив в Заснице с теплохода в поезд, а теперь с поезда в Преце везут сюда. У нас тут тоже что-то вроде перевалочного пункта. Многих потом отправляют дальше. Мы специализируемся в основном по конечностям.
– Не знаете, откуда они?
– Из Курляндии, из Кенигсберга… Откуда-то из тех мест.
Они прошли по длинному коридору, где врач, обратившись к одной из проходящих сиделок, попросил срочно разыскать гауптхельферину Дитмар. Остановившись у обшарпанной двери, он отпер ее ключом и, немного замявшись, попросил господина штурмбаннфюрера подождать рядом в коридоре в небольшой рекреации.
– Мне здесь некуда вас даже посадить. Всё завалено пыльным хламом. Помещений давно уже не хватает…
Коридоры бывшего дворца были перепланированы с учетом новых требований к зданию. Минут через десять в небольшой закуток, стены которого пестрели графиками дежурств и приказами, а окно выходило в тихий и пустынный двор, заглянула высокая сухопарая женщина лет сорока, с тремя синими звездочками на каждой стороне белого воротничка.
– Это вы ищете больного? Вообще-то часы посещений у нас во второй половине дня, а когда приходит поезд, посещения к лежачим больным вообще отменяются, – сказала она таким же сухим голосом, каким был и сам ее вид.
Пришлось показать служебный жетон.
– Штурмшарфюрер Рейнеке? Солдаты СС у нас в основном в левом крыле. Пойдемте. По возможности мы стараемся разделять рода войск, – пояснила она по дороге, – хотя это не всегда удается.
Они дошли почти до конца коридора, где гауптхельферина, подозвав молоденькую сестру, спросила: Анна, Пауль Рейнеке у тебя?
– В сороковой палате, фрау Дитмар, – тут же ответила та, – но он с несколькими ходячими, как всегда, перед завтраком пошел к озеру.
– Вы найдете сами или вам дать провожатую? – обратилась фрау Дитмар к Ротманну. – Обычно они ходят только по центральной аллее, чтобы любого из них можно было легко разыскать.
– Благодарю вас, я найду сам.
– Спуститесь по этой лестнице, здесь свободно, – сказала напоследок строгая дама и быстро зашагала по коридору в обратном направлении.
Оказавшись на улице, Ротманн с удовольствием вдохнул прохладный воздух, ощущая в нем осеннюю свежесть и соленый ветер близкого моря. Он вышел на центральную аллею, обсаженную по бокам старыми высокими деревьями, и быстро пошел по направлению к озеру, над которым еще висел дымок тумана. Здесь он увидел группки прогуливающихся раненых, многие из которых были на костылях. Одни шли сами, других поддерживали товарищи. Один человек сидел в коляске, закутавшись в одеяло и мрачно смотрел куда-то в землю. По всей видимости, у него не было ног. «Да, – подумал Ротманн, – недолго нам еще хорохориться. И без Дворжака ясно, что следующий год будет последним». Он вспомнил слова этого русского: «Второго мая Берлин будет взят…»
Подойдя к одной из групп, он сказал, что разыскивает Пауля Рейнеке, и ему показали в самый конец аллеи, где стояли еще человек пять. Ротманн подошел к ним, поочередно всматриваясь в обращенные к нему лица. Поздоровался, достал пачку сигарет и протянул каждому. Все взяли по одной.
Это были молодые солдаты с бледными лицами, ни в одном из которых он не находил знакомых черт забияки Пауля. У двоих руки были в гипсе, а один, вероятно, и вовсе остался без руки. С краю в накинутой на плечи шинели стоял солдат, опираясь на костыли. На остальных были теплые халаты каких-то грязно-серых оттенков. «Ну узнай же хоть ты меня! – подумал Ротманн. – Я-то не так изменился за последние полтора года».
– Не подскажете, где мне найти штурмшарфюрера Рейнеке? Говорят, он пошел куда-то в этом направлении.
– Я Рейнеке, – неожиданно ответил один из раненых.
Это был тот, что на костылях. Ротманн впился взглядом в его лицо, но перед ним был совершенно незнакомый человек. Если бы пришлось делать описание его внешности, то на словах оно вполне могло бы соответствовать описанию Пауля, конечно, с учетом последствий тяжелого ранения. Тот же нос, те же глаза, того же цвета волосы и даже похожий хрипловатый голос. Но это был не он.
– Вы из 3-й дивизии?
– Полк Теодора Эйке.
– СС штурмшарфюрер Пауль Рейнеке?
– Он самый. Командир взвода «пантер», 6-я рота второго батальона.
Даже манера держаться независимо при любом начальстве была та же. Но это не был тот, за кем мчался сюда по ночному шоссе из Фленсбурга Отто Ротманн. Не с этим человеком он когда-то отбивался в варшавском ресторане от подвыпивших пехотинцев, не с ним шел в атаку на английские позиции в Бельгии и пил вино в тени олив жарким летом под Орлеаном. И не с ним он замерзал в ледяных окопах вблизи русского города Демянска.
– Мы можем поговорить пять минут? – спросил Ротманн, и четверо остальных раненых, отойдя в сторону, стали прикуривать свои сигареты.
– Вы кого-то ищете из нашей дивизии? – спросил унтер-офицер,