– Да. Три месяца назад в ней под Гродно погиб мой брат – командир танкового батальона полка «Туле». Я хотел найти кого-нибудь, кто бы мог рассказать о его смерти.
– Как его звали? Я многих знаю из этого полка.
– Зигфрид Ротманн. СС оберштурмбаннфюрер.
Раненый изобразил на лице легкое недоумение. Нет, о таком он никогда не слышал, хотя помнит всех командиров батальонов чуть ли не с тридцать восьмого года. Ответь он иначе, вспомни он Зигфрида, сейчас это, наоборот, удивило бы Ротманна. А так… Он даже почувствовал облегчение. Достав спички, он предложил унтер-офицеру огоньку и прикурил сам.
– Вы не обидитесь, если я посмотрю ваш жетон ?
– Валяйте, – солдат, расстегнув одной рукой ворот пижамы, вытянул за шнурок овал цинковой пластинки и показал его странному штурмбаннфюреру.
Все данные, конечно, соответствовали тому, что сказал этот человек на костылях. Номер роты, батальона, название полка. Ротманн запомнил его личный номер, поблагодарил и, протянув почти полную еще пачку хороших сигарет, сказал, глядя на Демянский щит, пришитый к левому рукаву шинели:
– А помните ту атаку в марте, когда прорвавшийся русский танк провалился прямо в блиндаж к артиллеристам?
И когда раненый взял всунутые в его руку сигареты, Ротманн тронул его за плечо и, пожелав поправляться, быстро зашагал в сторону госпитального здания. Солдат на костылях некоторое время смотрел вслед странному штурмбаннфюреру, пытаясь сообразить, откуда тот мог знать об этом эпизоде в боях под трижды проклятым Демянском в начале весны сорок второго года. Потом он запихал подаренные сигареты в карман пижамы, сунул жетон обратно под майку, запахнул шинель и с сигаретой в зубах, работая обоими костылями, поковылял к своим.
Ротманн же по пути к машине, оставленной им метров за пятьдесят от северного крыла госпиталя, подумал было вернуться в здание, найти строгую фрау со звездочками на белом воротничке и попросить ее разыскать документы этого Рейнеке. Но вместо этого он сел в свой «Хорьх», записал в блокнот номер с солдатского жетона и, обогнав очередные «санки», поехал на север.
Солнце было уже высоко. В голове Ротманна из вороха туманных мыслей начинала выползать одна страшная догадка – он теряет свое прошлое! Не иметь будущего – это полбеды, но ощущать, как твое собственное прошлое начинает от тебя ускользать…
Ротманн гнал машину назад во Фленсбург.
* * *
В тот же вечер Юлинг без предупреждения пришел к Ротманну домой. Он принес бутылку коньяка и коробку конфет и сказал, что у него есть важный разговор.
– А где ты был сегодня с утра? – спросил он, раздеваясь в прихожей.
– Да так, ездил в одно место, – Ротманн еще не знал, рассказывать ли ему про письмо и встречу с Рейнеке. – Ну, что у тебя там за разговор?
– Понимаешь, час назад я звонил Шмицу в Берлин. Тому самому, которого тринадцатого числа просил разузнать о Роммеле, – Юлинг сел в кресло и, держа свою бутылку в руках, задумчиво уставился в пол.
– Зачем?
– Просто чтобы в разговоре прощупать его отношение ко всему этому. Если он уже доложил куда следует, то мог выдать себя интонацией, скованностью. Ну, ты понимаешь.
– И что?
– А то, что продолжается какой-то театр абсурда. Знаешь, что он сказал в самом начале разговора? Что только вчера вернулся из Франции. Что-то они оттуда эвакуировали. Не то архивы, не то… Ну, в общем, это не телефонный разговор. Я спросил его, долго ли он там был. Знаешь, что он ответил? Больше месяца!
Юлинг наконец принялся распечатывать бутылку. Вид у него был настолько растерянный, что Ротманн решил ничего пока не спрашивать. Сам же он воспринял это известие даже с некоторым облегчением – не он один сходит с ума. Вдвоем уже легче.
– Я немного поговорил с ним, пытаясь понять, шутит он или нет, – продолжал Юлинг, – но знаешь, нужно быть большим артистом, чтобы так шутить. Он говорил совершенно естественно. Когда кто-то разыгрывает другого, то невольно ожидает ответной реакции. В этом ведь и состоит вся прелесть розыгрыша. И это ожидание чувствуется. А Шмиц говорил так, будто не ждал от меня ничего. Я даже не стал спрашивать его, не был ли он всё-таки тринадцатого числа в Берлине.
Юлинг наполнил стоявшие на журнальном столике рюмки, и они молча выпили.
– Слушай, Отто, они что, сговорились? Шмиц и Форман.
Ротманн встал и, подойдя к своему письменному столу, взял лежавшее на нем письмо. Вернувшись, он молча положил его перед Юлингом и вернулся на свой диван.
– Что это?
– Письмо от Зигфрида. Моего брата.
– А при чем здесь письма твоего брата?
– А при том, что я получил его вчера вечером.
При этих словах Юлинг вздрогнул. Он смотрел на Ротманна, но тот молчал.
– Когда оно было написано? – спросил он наконец тихим голосом.
– Двадцать пятого сентября. Спустя почти три месяца после его гибели.
– Кто же все это вытворяет? – произнес Юлинг. – Ведь это не шутки.
– Ты еще не всё знаешь. Прочти. Я дал его тебе, чтобы ты прочел.
Юлинг вынул письмо из конверта и, прочитав, вопросительно посмотрел на Ротманна.
– Во-первых, я никогда не писал брату о смерти матери и жены, – начал тот, отвечая на заданный взглядом вопрос, – а во-вторых… Ты спрашивал, где я был сегодня с утра. Так вот, еще ночью я уехал в Прец и был там рано утром. Недалеко от города, на берегу озера Гроссер, есть большой госпиталь. Ты должен знать. Там я разыскал Рейнеке, о котором упоминается в этом письме. Я знал его с тридцать восьмого по сорок третий. Он был моим лучшим унтер-офицером, и мы вместе побывали во многих переделках.
– Подожди, – прервал его Юлинг, – я уже догадываюсь, чем всё кончилось. В вашем разговоре вдруг выяснилось, что он, этот Рейнеке, чего-то не помнит. Так?
– Нет, не так.
– А что тогда?
– А то, что это вообще был совершенно другой человек, – ответил Ротманн, встал и, вложив письмо в конверт, швырнул его обратно на письменный стол. – Пауль Рейнеке, но другой.
– Как другой? Так, может, этой был другой?
– Может, и так. Только в его случае совпадений намного больше, чем в случае с Форманом. Он тоже с тридцать восьмого года в «Мертвой голове». Был в Польше, Франции и России. у него на рукаве шинели такой же щит, что и у меня. Я посмотрел его жетон – там всё в ажуре. Я даже списал его личный номер. Будет желание – можешь проверить. Короче говоря, этот Пауль Рейнеке выглядит вполне реальным человеком. Вот только не тем, кого знаю я. Ни обо мне, ни о моем брате он тоже никогда ничего не слышал.
Они долго молчали. Ротманн курил, глядя в окно. Юлинг, уйдя в себя, вертел в руках пустую рюмку. Наконец он спросил:
– И всё-таки, Отто, должны же быть какие-то объяснения всему этому? У тебя есть на этот счет мысли?
– Да, есть одна. Но она такая же идиотская, как и то, что с нами происходит.
– Она связана с русским?
– Да.
– Значит, всё-таки он!
– Ну откуда мне знать? Просто всё это началось после его появления. И знаешь, что мне кажется? Мы еще далеко не всё знаем.