– Череп и какие-то буквы под ним… – Ротманн вдруг стал расстегивать свой китель.
– Вы позволите, я покажу? – обратился он к врачу.
Сняв китель, он расстегнул на рубашке несколько пуговиц и, схватив ее за ворот, завернул на левое плечо. Все увидели синеватую наколку в виде черепа и замысловатого вензеля из двух готических букв.
– Похоже, но… – заколебалась медсестра.
– Что «но»?
– Там более грубо, хотя и не так размыто, как у вас. Да и цвет какой-то яркий. Не такой.
Ротманн застегнулся, накинул прямо на рубаху халат и быстрым шагом вышел из кабинета. Антон, сестра и доктор даже не пытались его остановить или узнать, что он задумал. Когда он вскоре вернулся, в его руке был кусок ваты, смоченной в спирте. Он был испачкан чем-то синим.
– Вот! – показал Ротманн. – Всё, что осталось от татуировки, которой еще вчера не было. Вызывайте полицию!
Минут через тридцать, когда непонятно что бормотавшего раненого на второй от двери койке пристегнули наручниками к кровати, а его несостоявшийся брат дал необходимые разъяснения полицейским и подписал протокол, Ротманн и Дворжак вышли на улицу. Состояние обоих было подавленным.
– Грубая работа, – наконец заговорил Ротманн. – Кто всё это все делает и, главное, зачем? Чтобы заманить меня сюда, под бомбы, и убить? Но к чему такие сложности? Сколько раз бомбили Фленсбург! Что, трудно было шлепнуть меня там? Надо обязательно затевать весь этот спектакль с письмами и мумиями? Непонятно. Вы что-нибудь понимаете?
– Я понимаю только то, что впредь вам не следует обращать внимание на всякие сомнительные письма. Во всяком случае не нужно с ходу предпринимать тех действий, на которые они намекают. А сейчас надо выбираться отсюда, – сказал Антон, оглядываясь по сторонам. – Вы согласны, что здесь нам больше нечего делать?
– Да. Полицейские сказали, что в пять вечера с рыночной площади уходит автобус.
– Зачем же нам ждать до пяти?
– А вы надеетесь уехать с вокзала? Забыли, что там творится? Автобус же служебный, я договорился – нас возьмут. А пока, поскольку у нас есть несколько часов, предлагаю просто погулять по городу, посмотреть местные достопримечательности. Тем более что скоро, как вы утверждаете, их не станет. Пойдемте вон туда. Видите колокольню с позеленевшим медным куполом? Это здешняя знаменитая Фрауенкирха. То место я более или менее знаю, так что не заблудимся.
Антон кивнул, и они пошли вдоль узкой улицы в сторону видневшейся над крышами изящной колокольни из темного, почти черного камня. Мысли Антона еще были заняты другим, тем не менее он всё более погружался в созерцание окружающей его действительности.
– Это церковь Девы Марии. Считается у наших протестантов самым значительным храмом, – рассказывал по дороге Ротманн. – Жаль, что вы не были в Мюнхене. Наша Фрауенкирха ничуть не уступает дрезденской. Хотя стиль, конечно, совершенно другой. Я не знаток, но у нас свой южногерманский колорит, здесь же – откровенное французское барокко.
Они повернули за угол и вышли на широкую улицу. Перед ними во всём своем великолепии открылся храм из черного камня. Его огромный каменный, вытянутый вверх купол сначала показался Антону слишком непропорциональным по отношению к основанию. Это и четыре барочные башенки по сторонам, а также венчавшая купол высоченная колокольня придавали сооружению вид небольшой изящной церковки, увеличенной в несколько раз, как будто она и окружающие ее дома были выполнены в разных масштабах.
– Ну, что скажете? – остановившись, спросил Ротманн. Антон развел руками, выражая восхищение.
– Скажу, что вижу это впервые. А все они, к сожалению, – он показал на скопление людей вокруг церкви, – возможно, в последний раз.
– Может быть, она уцелеет? – выразил надежду Ротманн, сверяя время по часам одной из угловых башенок церкви. – Хотя вряд ли. Она слишком заметна с воздуха, и летчики не откажутся от такого удовольствия.
Они обошли окружавшую церковь тесную площадь, и Антону пропорции здания уже не казались непривычными. Как раз таким оно и должно быть. Украшенным черными кружевами, придающими ему явное женское начало. Ведь это церковь Девы Марии, а не собор в честь одного из бородатых апостолов.
Ротманн повел Антона дальше. Скоро они уже осматривали кафедральный собор. От отдыхающего на лавочке старика они узнали, что он был построен католиком Фридрихом Августом Вторым в противовес протестантской Фрауенкирхе и стал самым большим католическим храмом Саксонии. Затем пришла очередь королевского замка. Потом они долго бродили среди павильонов Цвингера, отдыхали на лавочке возле пруда, после чего вышли к расположенному рядом оперному театру. Обойдя театр, они очутились на набережной.
Солнце уже клонилось к закату. Прямо перед ними текла Эльба. Справа ее пересекал мост Августа. На набережной и прилегающих улицах было много людей. Попадались даже празднично одетые дети, бродячие артисты и музыканты. Некоторые парочки, несмотря ни на что, похоже, готовились встречать завтра День святого Валентина.
– Дьявол, неужели что-то с моими часами?.. – пробурчал вдруг Ротманн и, остановив прохожего, поинтересовался, который час.
– Без десяти минут пять, – был ответ.
Ротманн растерянно посмотрел на Антона и в следующую секунду вскинул руку, останавливая проезжавшее такси. В нем сидели пассажиры, но водитель подчинился жесту офицера СС. Ротманн о чем-то переговорил с шофером и захлопнул дверь. Машина поехала дальше.
– Я попросил забрать нас на этом месте ровно в девять вечера, – сказал он, вернувшись. – Дойти до рынка за десять минут мы бы уже не успели. Неужели на той башенке часы шли неверно? – удивлялся Ротманн, – Ладно, сейчас еще рано. Пойдемте поищем, где можно поужинать и посидеть в тепле. Что-то становится прохладно.
Он пошел вдоль набережной, и Антону ничего не оставалось, как только следовать за ним.
– Но почему в девять часов? – причитал он на ходу. – Ведь это впритык к бомбежке. А вдруг он не приедет, что тогда?
– Успокойтесь, он знает, что я записал его номер. К тому же в этом городе довольно много машин, и он не так велик, чтобы нельзя было выскользнуть из него за пятнадцать минут.
Маршал авиации сэр Артур Харрис, поднося время от времени к глазам мощный морской бинокль, наблюдал, как тяжело отрывающиеся от земли ночные четырехмоторные бомбардировщики Британских Королевских ВВС уходили на восток в пасмурное вечернее небо. Двести пятьдесят груженных бомбами и под завязку заправленных топливом машин взлетали в эти минуты с баз в Дебдене, Норт-Уилде, Хорнчерче, Кинли и других. Они медленно поднимались на экономическую высоту 4500 метров и со скоростью 340 километров в час шли к своей цели. К ним над проливом присоединялись истребители эскорта, хотя ожидать сколько-нибудь ощутимого сопротивления авиации люфтваффе уже не приходилось.
Маршал был возбужден. Впервые ему удалось настоять на трехэтапном плане атаки. Весь сорок четвертый год они утюжили города Германии по заведенному шаблону – в два этапа. Первый удар, пауза в два-три часа, после чего второй удар. Исключение составлял разве что Берлин, с которым работали чуть ли не ежедневно и еженощно. Немцы привыкли к такому распорядку, но сегодня, точнее, завтра их ждет сюрприз! Главным же сюрпризом для них будет то, что несколько часов назад на основании сводок метеослужбы командованием был принят к исполнению план «В» – бомбардировка Дрездена (по плану «А» предполагался Кассель). Вот уж чего они никак не ждут! Последние проверки показали, что практически вся зенитная артиллерия, прикрывавшая до недавнего времени главный город Саксонии, была снята и, вероятно, брошена против русских на Восточный фронт. Это позволит лидировщикам, прозванным немцами санта-клаусами, аккуратно развесить огни на «рождественской елке», обозначив осветительными ракетами зону бомбометания, после чего остальные отправят гостинцы точно по назначению.
Целью первого удара было разрушить центр города и зажечь начальную фазу фаершторма, так хорошо показавшего себя в Гамбурге летом сорок третьего. Через три часа двойная порция других бомбардировщиков обрушит на эти развалины тысячи зажигалок, что позволит закрутить огненный смерч в единый громадный жгут, подняв температуру внутри него до 1800 градусов. Вся эта работа возлагалась на 796 «ланкастеров» при поддержке «москито».
Но самое интересное в том, что еще через несколько часов, когда уже в разгаре будет новый день и в город станут входить спасатели, а уцелевшие решат, что легко отделались, 250 американских «летающих крепостей» и «либерейторов», сопровождаемых «мустангами», пройдутся по новым кварталам и окраинам. Всего на город будет сброшено 4500 тонн бомб и несколько сотен тысяч штук зажигалок. Отличный план!
Через три часа Ротманн и Дворжак стояли в условленном месте на левом берегу Эльбы у ограждения набережной и наблюдали за толпой прохожих, возвращавшихся, вероятно, с одного из концертов. Их всё-таки решили устроить для поднятия духа горожан. Публика была разношерстной. Беженцы выделялись по зачастую несуразной и чересчур теплой одежде, которую они были вынуждены таскать с собой. Они шли распахнувшись, неся часть снятых с себя вещей в руках. Настроение у многих было приподнятым, а дети, бегущие вприпрыжку рядом, и вовсе веселились, подражая недавно увиденным ими веселым персонажам. Несмотря на затемнение, лунный свет, отраженный легкими облачками, позволял отчетливо видеть дома с черными стеклами окон и гуляющих прохожих.
Справа от них виднелось массивное здание оперного театра. Слева начинался большой старый мост с вереницей невысоких скульптур вдоль перил. По нему тоже шли люди, и откуда-то даже слышалась музыка и пение. Было еще без десяти минут девять, но Антон уже беспокоился. Мог бы этот таксист уже и подъехать.
Под мостом, таща баржу в южном направлении, мерно рокотал буксир. Он дал серию коротких гудков, на которые откликнулся кто-то другой, находящийся далеко вниз по течению. Повернувшись к реке и облокотившись на парапет, Антон снова размышлял о своем открытии в кафетерии. Если на той бумажке записано время и место прибытия, думал Антон, то логично предположить, что где-то в другом месте могла быть запись времени и места его убытия. Он сосредоточился, но никаких других бумажек просто не было. Вдруг его осенила одна мысль, и, повернувшись к Ротманну, он хотел было уже открыть рот, но остановился. Ротманн смотрел поочередно на запястье своей левой руки и куда-то вверх. Взглянув туда же, Антон увидел над крышами домов изящную башенку с часами. На циферблате, освещенном лунным светом различались какие-то пятна. Антон был в очках, но проклятая куриная слепота размывала очертания стрелок – слишком далеко. Без десяти девять или… без пятнадцати десять. Он протер глаза и снова напряг зрение.
В это время Ротманн окликнул проходящую мимо веселую парочку, поинтересовавшись, который час. Смеясь, женщина взяла своего кавалера за руку и, завернув обшлаг его шинели, стала разглядывать наручные часы, поворачивая их к свету.
– Около десяти, – сказала она наконец, и они пошли дальше.
– Как около десяти? – Антон обратил свой возглас куда-то в пустоту. – Не может быть!
– На башенке тоже без тринадцати десять, – сказал озадаченным голосом Ротманн. – Ничего не пойму, еще недавно я сверял время и всё было в порядке. Или что-то с моими часами, или это продолжение той чертовщины.
– Ну всё… такси не будет. Да и времени уже не осталось. – Антон затравленно озирался кругом, как будто собирался броситься бежать. В его голове всё перепуталось, и мозг продуцировал только один вопрос – что делать? Они уже давно не замечали поблизости никаких машин. Оставалось надеяться, что кто-то всё же сейчас поедет мимо них по набережной, но эта надежда гасла с каждой минутой.
– Только не умрите раньше смерти. Может быть, еще ничего не произойдет, – сказал Ротманн.
– А если произойдет? Куда прикажете бежать?
– Да вот хотя бы под этот мост.
– Вы серьезно? Они же будут прицельно бить по мостам.
– Ночью вряд ли. Но попасть, конечно, могут.
Они замолчали, прислушиваясь. Авось пронесет, думал Антон. Ему было сейчас стыдно за свои вчерашние разглагольствования о смерти, которой глупо бояться. В данную минуту он отчаянно не хотел умирать, невзирая ни на какие теории. И это нельзя было объяснить ни любопытством (что будет в ближайшие десятилетия, он знал наперед), ни необходимостью поставить на ноги детей, ни чувством мести или долга, которых у него не было. Он просто находился во власти того самого врожденного страха перед возвратом в естественное исходное состояние, о котором так хладнокровно рассуждал еще несколько часов назад.
– Уже ровно десять, – сказал Ротманн, осветив небольшим фонариком свою левую руку.
Как раз в это время со всех сторон послышался нарастающий звук сирен воздушной тревоги. Антон сразу обмяк, привалившись к парапету набережной.