Оценить:
 Рейтинг: 0

Архив барона Унгерна

Год написания книги
2019
<< 1 2 3 4 >>
На страницу:
2 из 4
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля

В 1908 г. барон Унгерн продолжал феерическое шествие по столичным салонам. Непрекращающийся грохот аплодисментов разрушал штукатурку атласных гостиных и раскачивал массивные золоченые люстры, зеркала покрывались копотью от едкого табачного дыма, а вековые персидские ковры расцвечивались струями бархатных вин, пролитых десятками мужчин и женщин в минуту нервной слабости, вызванной глубоким эмоциональным переживанием. Барон блистал, и наслаждению толпы не было предела. Однако весной 1909 г. Унгерн неожиданно уезжает из России и пропадает из поля зрения активистов «Табль-дот»[12 - В конце 1908 г. по высочайшему соизволению короля Испании Альфонсо XIII благородный клуб «Депортиво де Ла Сала Кальвет» перешел под покровительство короны. Тогда же крупный общественный деятель Галисии и близкий друг Р. Ф. Унгерна Хосе Мария Абало направил барону письмо, в котором приглашал его в Ла-Корунью, предлагая возглавить преподавание диэтетики и эротематики в аристократической гимназии «Ла Сала Кальвет». Барон Унгерн провел в Галисии пять лет, оставив о себе добрую память. Его пребывание в Испании было прервано в мае 1914 г. начавшейся мировой войной.]. После этого события в деятельности товарищества намечается спад.

В своих неопубликованных мемуарах Алоизий Моргенштерн вспоминает Выборгский период[13 - Название «Выборгский период» связано с тем, что с апреля 1909 по октябрь 1917 гг. Алоизий Моргенштерн квартировал на Выборгской стороне, в одном из старых мещанских особняков, куда была перенесена штаб-квартира общества «Табль-дот».] (1909–1917), как время кутежей и скандалов:

«Аперитив по утрам, цыгане и шампанское ночью, увлеченье оккультизмом и тому подобными несусветными вещами, и – o, mea culpa![14 - Моя вина! (лат.)] – длинная череда муз и любовниц: актрис, модисток, разнообразных светских львиц сомнительного происхождения, аферисток-консуманщиц, наконец, просто публичных женщин, сосавших из нас скудные витальные соки. Мы жили сумасшедшей жизнью, захлебываясь нектаром и давясь лепестками роз. Творческий порыв сник, поэзия уступила место прихотям, Мельпомена, Терпсихора и Полигимния бежали, искусно уклоняясь от узловатых рук Бахуса и Приапа».

Тем не менее, Выборгский период является весьма примечательным в смысле окончательного определения литературных ориентаций кружка. 6 февраля 1916 г. идейным и эстетическим исканиям Моргенштерна и его соратников был решительно положен конец. В тот час, когда над крышами домов и заводскими трубами сгущались влажные петербургские сумерки, когда доктор Моргенштерн, предвкушая волшебную ночь интеллектуальных экзерсисов, разложил на рабочем столе наброски к монографии «Гносеологическая экспонента в декартовых координатах майевтических систем. Непредвзятая критика философии барона Унгерна», потомственные рабочие путиловского завода вступили в схватку с агентами охранки. Единственная пуля, выпущенная из случайно выстрелившего револьвера, угодила в окно кабинета Моргенштерна и раздробила стоявшую на столе яхонтовую чернильницу. Рукопись была полностью испорчена. «C’est dеj? quelque chose[15 - Это уже что-то (франц.).], – подумал ученый, – сказано d’une clartе latine[16 - С латинской ясностью (франц.).]: отныне только Унгерн».

К октябрю 1917 г. идеалистический туман, в котором находилось товарищество, мало-помалу рассеялся. Сначала тяготы военной жизни, а затем, страсти революционного лихолетья наложили отпечаток на судьбы членов «Табль-дот». В феврале пропал без вести Рой Рудольфус Антон Ромбоутс (ходили слухи, будто в день исчезновения его видели среди раздраженных солдат запасного батальона лейб-гвардии Павловского полка). Ночью 26 октября во время вакханалии у Зимнего, как враг революции был арестован штабс-ротмистр Ипполит Волноногов. Проснувшись наутро совершенно трезвым (впервые за последние десять лет), он разоружил охрану и бежал[17 - Современники описывают И. К. Волноногова как очень сильного человека. Судя по отрывочным сведениям, он обладал чрезвычайной ловкостью и был по-звериному хитер. Вообще, о штабсротмистре много и охотно рассказывали, например, о том, как в петроградских кафешантанах он на спор гнул бровями гвозди. Известно также, что из-за неумеренного хвастовства и крайней молодцеватости ему еще в полку было присвоено прозвище «Капитан Матамор – истребитель мавров».]. Вечером того же дня состоялось экстренное собрание товарищества, на котором было принято решение о вынужденной эмиграции. Алоизий Моргенштерн, для которого русская земля не была родной, и Людвиг Яжборовский, носивший в своем сердце, как всякий поляк, смешанные чувства к Московии, роняли редкие, но крупные слезы. Волноногов причитал навзрыд. В хаосе поспешной эвакуации утерялась часть бесценных документов: блокноты, письма, дневники. Но спасать прошлое было поздно, la belle еpoque[18 - Прекрасная эпоха (франц.).] подошла к концу.

Путь беженцев лежал в Одессу. 2 марта 1918 г. трое членов «Табль-дот» вступили на пароход «Дюмон д’Юрвиль» с тем, чтобы, достигнув Константинополя, пересесть на прямой рейс до Марселя. В одной из сохранившихся записных книжек Моргенштерн описывает драматичное плавание:

«Путешествие казалось бесконечным и смертельно утомительным. Как только пароход вышел в открытое море, в умах пассажиров воцарился хаос. С воплем «Погибла Россия!» Людвиг бросился за борт. Ипполит Константинович, пьяный и несчастный, отказываясь верить, что мы на судне, отчаянно искал стоп-кран. Дамы, даже замужние, чувствуя, что это конец, отдавались с предосудительной легкостью, en passant[19 - Мимоходом (франц.).]. Все, включая команду, вели себя так, будто конечной целью нашего рейса был не Истанбул, а ледяное озеро Коцит».

Сойдя с экспресса Марсель – Париж, Моргенштерн и его соратники столкнулись с вопросом, который волновал всех русских эмигрантов: que faire?[20 - Что делать? (франц.).] Не прошло и месяца, как ученый подготовил всесторонне аргументированный ответ. В начале июня в конференц-зале фешенебельной гостиницы «Мажестик» на Av. Klеber был оглашен новый манифест товарищества «Табль-дот», названный внушительно и определенно:

"Il faut lutter pour l’art!"[21 - «Надо бороться за искусство» (франц.).] Опираясь на этот императив, Алоизий Моргенштерн приготовился перевернуть мир. Один из сотрудников издания «Последние новости» вспоминал:

«Моргенштерна было не узнать. Стремительный, полный кипучей энергии, он посылал направо и налево энигматические взгляды и сардонические усмешки, привлекавшие на его сторону решительно всех, и двигавшие с места, казалось бы, самые безнадежные дела… В его цепкие сети попадала всевозможная „рыба“: аристократы, банкиры, полицейские чины, метрдотели ресторанов, газетчики, содержатели ночных варьете, завсегдатаи пивных, а также дамы и городские сумасшедшие».

Развив фантастическую активность, Моргенштерн разыскал горстку университетских приятелей Р. Ф. Унгерна и добился от них предварительного согласия на публикацию его эпистолярных шедевров, заручился поддержкой нескольких крупных издателей и меценатов и даже нанес визит к Полю Валери, которого привел в замешательство, предложив написать историю пребывания Унгерна в Париже[22 - Необходимо уточнить, что в конце 1921 г. слухи о смерти Унгерна были подтверждены очевидцами. Огромный резонанс в эмигрантской среде вызвал так называемый «последний приказ» барона: «Nota Bene: обнаружите Блюхера – немедленно расстрелять! Здесь, чорт возьми, действующая армия, а не институт благородных девиц, и не салон Анны Павловны Шеррер…» Эти слова передавались из уст в уста и звучали подобно магическому заклинанию. Ситуация, таким образом, благоприятствовала публикации сочинений барона независимыми лицами.].

Однако главная заслуга доктора Моргенштерна состояла в том, что в течение зимы – весны 1922 г. он восстановил по памяти те немногие строфы, которые ему посчастливилось услышать от самого барона в Петербурге в период с конца 1907 по 1909 гг., и на их основе подготовил к печати текст поэмы "Error". Совершив эту поистине титаническую работу, ученый обратился в парижский филиал издательства "Madero&Madero". Каково же было его удивление, когда издатели, прочитав рукопись, с возмущением отвергли ее. Журнал «Русский инвалид» также отказал Моргенштерну в публикации. Когда же он принес материал в редакцию «Зеленой палочки», состоялся невероятный скандал, приведший к тому, что вся русскоязычная пресса бойкотировала его популяризаторскую деятельность. Произошедшие события побудили Моргенштерна искать обходные пути. В октябре 1922 г. после длительных и нелицеприятных переговоров с разнообразными редакциями, ему наконец удалось напечатать поэму в малотиражном еженедельнике «Театральные впечатления»[23 - Impressions de Thе?tre, N9 (56), 1922.]. Итоговый текст был предельно сокращен и изобиловал ошибками и неточностями.

Публикация поэмы "Error" вызвала недоброжелательную критику. «Русский инвалид» вышел с разгромной статьей, в которой плод трудов доктора Моргенштерна именовался «возмутительной фальсификацией» и «давно ожидаемой провокацией большевизма». В статье, в частности, говорилось:

«Caveant consules![24 - Берегитесь консулов (лат.).] Но еще больше опасайтесь приверженцев старой школы, усердно заискивающих перед новой властью. Не надо быть оракулом, чтобы увидеть, что этой безобразной выходкой, порочащей светлую память барона Унгерна, Алоизий Моргенштерн выказал готовность служить Советскому правительству. Впрочем, сделал он это, надо полагать, чересчур мудрено. А как справедливо заметил Георг Лихтенберг, перемудрить есть один из самых позорных образчиков глупости!»[25 - Интересно, что в Советской России публикация произведения Р. Ф. Унгерна была воспринята не менее ожесточенно – как эхо «звериного голоса контрреволюции» и «последняя диверсия» старого режима.].

Тем не менее, издевательские рецензии не смутили Моргенштерна, он, по собственному выражению, почувствовал за спиной крылья и потому уже не мог остановиться. Новый 1923 год он встретил в кабинете, трудясь над реконструкцией прозы Р. Ф. Унгерна. Не взирая на сверхнапряжение, ученый яростно штурмовал сонное царство Мнемосины посредством ноотропных препаратов и стимуляторов, которые приготовлял тут же, ни на шаг не отходя от рабочего стола. Кабинет был завален охапками сушеных трав, книжный шкаф заставлен стерильными ретортами и аптекарскими склянками с ингредиентами микстур, а воздух наполнял густой, дурманящий аромат tinctura grat?gi[26 - Настойка боярышника (лат.).]. Четыре ночи без сна и почти три недели тотальной мобилизации биологических ресурсов довели Моргенштерна до последней черты. 2 января 1923 г. его бесчувственное тело было обнаружено И. Волноноговым и Л. Яжборовским, зашедшими поздравить друга и пропустить по рюмочке великолепной сливянки.

Тяжелое нервное истощение не позволило Моргенштерну завершить задуманное. Кроме того, не оправдались его надежды, связанные с кругом парижских друзей барона Унгерна. Французские литераторы не желали с ним сотрудничать, подчеркнуто игнорируя его письма и телеграммы с мольбами о помощи. 1923 г. и первую половину 1924 г. он провел на больничной койке, глубоко переживая неудачу. Несмотря на строгий запрет врачей, приятелям удалось наладить снабжение его текущей периодикой, из которой он с величайшим изумлением узнал о чудовищной профанации, предпринятой его почти однофамильцами Маргенштернами. Не только Франция, вся Западная Европа была охвачена ажиотажем, вызванным появлением на свет новой науки – унгерналистики. Реакция Моргенштерна была молниеносной: он разослал знакомым и коллегам, с которыми еще не была утрачена связь, свое опровержение псевдотеории и предостерег их от пагубного легковерия в отношении тех, кто был для него b?tes noires[27 - Объектом ненависти (франц.).]. Так, в письме сэру Перси Элиоту Хидденботтому он писал:

«Не нахожу объяснения той нелепой и гнусной лжи, которую распространяют некоторые люди, известные своим эстетическим инфантилизмом, идейной маргинальностью и научной иррелевантностью. Я в который раз спрашиваю себя: кто они? Эллинизированные маргианцы? Ромеи, вкусившие варварские запреты? Крестоносцы, принявшие чуждую веру? Испанские сефарды? Кредиторы арагонской камарильи в Неаполе? Феррарские кондотьеры-клятвопреступники? Папские провокаторы в Унтервальде? Швейцарские мортусы при дворе Филиппа Красивого? Вожаки брабантских гугенотов? Гёзы-конформисты? Соглядатаи австрийского кесаря в покоях Бранденбургских курфюрстов? Заскорузлые ортодоксы, замыслившие посягнуть на романтический ореол принца Гомбурга? Оголтелые прусские юнкера? Вопрос об их генеалогическом древе запутан не менее, чем ирригационная система Мервского оазиса, однако следует признать: они создали ужасную мифологему, не имеющую никакого отношения к барону Унгерну, породили bellua multorum capitum[28 - Многоглавое чудовище (лат.).], своего рода дрессированного гомункула, – passez moi le mot[29 - Простите мне это слово (франц.).] – коего теперь, удовлетворяя свои похоти, мясницки препарируют самыми кошмарными инструментами, какие только можно сыскать»[30 - После этого во многих отношениях примечательного письма во французской печати развернулась острая полемика между Алоизием Моргенштерном с одной стороны, и Бенедиктом, Вильгельмом и Гедеоном Маргенштернами с другой. В пылу дискуссии противники не брезговали никакими аргументами и из статьи в статью переходили на личности. Достаточно сказать, что Моргенштерн называл братьев «немвродами», а те, в свою очередь, с плохо скрываемым ехидством именовали его «Эриком Яном Хануссеном унгерналистики».].

Бесконечные печатные, словесные и эпистолярные баталии подорвали здоровье Моргенштерна, тем более что публицистические памфлеты и выступления ex cathedra[31 - С кафедры (лат.).] не были его единственным занятием. Отказавшись следовать рекомендациям врачей, он в 1929 г. приступил к написанию новой книги, адресованной рафинированному английскому читателю и озаглавленной "The aesthetic testament of baron Ungern"[32 - «Эстетическое завещание барона Унгерна» (англ.). Книга так и не была закончена по причине неуклонного ухудшения состояния здоровья автора.]. Из-за недостатка денежных средств он вынужден был параллельно заниматься переводами Хаусхофера на английский и французский языки. Однако переводы отнимали много времени и не доставляли почти никакого дохода. Тогда Моргенштерн с подачи Волноногова и Яжборовского решился открыть собственное учебное заведение – Школу русского миманса. Как отмечали «Русские новости» в обзоре театральных новинок,

«редко кому-либо доводилось видеть что-то подобное: три серьезных, уже немолодых человека, напялив усы и бороды, отвратительно кривляются и совершают нелепые акробатические кунстштюки… глядя на это безобразие, творимое contra jus et fas[33 - Против права и нравов (лат.).], решительно не понимаешь, о чем думает полицейский департамент»[34 - Русские новости. – N6, 1930.].

Вслед за появлением многочисленных анонимных доносов полиция потребовала закрыть Школу русского миманса ввиду явного антиобщественного характера этого учреждения[35 - Эти события происходили на фоне сложного политического и общественного климата, вызванного выстрелом Горгулова в мае 1932 года.]. Товарищество «Табль-дот» оказалось на грани нищеты. Всю вину за бедственное положение Моргенштерн возложил на штабс-ротмистра Волноногова.

Ипполит Волноногов вел в Париже беспокойную жизнь. Пренебрегая условностями, он разгуливал по rue Daru в коверкотовом пиджаке и бумазейных кальсонах строгого покроя, шокируя обывателей, устраивал безобразные сцены в респектабельных ресторанах, позволял себе появляться в опере в изношенном домотканом пончо и дипломатических чулках неопределенного цвета, совершал дикие ночные вылазки, во время которых шествовал по набережной Сены с факелом в руке, весь с ног до головы закутанный в безразмерный воротник из меха алтайской выдры, и горланил непристойные матросские песни. Наконец, он все время пил. Подобная безалаберность привела к тому, что вокруг него стали собираться разные проходимцы и темные личности. Так в одном из вечерних дансингов Волноногов сошелся с неким Сомбрерито[36 - Псевдоним известного парижского фотографа Эльсомбреро де Треспикоса.], подпольным торговцем, снабжавшим весь Париж кокаином, вывезенным то ли из Монтерио, то ли из Монте-негро. Пытаясь уберечь друга от падения, Моргенштерн написал ему письмо, резкое, но справедливое.

«Ваши помыслы гадки, ваши желания низменны, – писал он, – подобно Петру Петровичу Уксусову[37 - т. е., кукольному Петрушке.] вы погрязаете в житейских страстях. Что вы возомнили? По-прежнему, как встарь, мечтаете найти на дороге неразменный алтын, и на вечные времена отдаться в рабство Вакху? Одумайтесь, безумец! Ваша неуемная жажда жизни уже сыграла с вами злую шутку, и если ничего не изменится, вы в конце концов окажетесь в самой глубокой трясине Злых щелей между маркизом де Садом и Жилем де Ретцем».

Но Волноногов не внял увещеваниям. Отношения между друзьями совершенно испортились в результате знакомства штабс-ротмистра с Женевьевой Маргенштерн и попыток примирить Моргенштерна с его научными и идеологическими антагонистами.

Окончательный разрыв состоялся на исходе 1935 г. В короткой прощальной записке, посланной Людвигу Яжборовскому, Моргенштерн подвел итог:

«Мне нечего сказать pro domo sua[38 - В защиту своего дома (лат.).]. Мы утратили почву под ногами и потеряли ориентиры. Почти ничего из задуманного не удалось воплотить. Но в том, что дело всей жизни оказалось погубленным есть и моя вина – путь ad veritatem per scientiam[39 - К истине через науку (лат.).] привел к развалинам Карфагена. Наш случай – увы! – типичен: история мономаний не знает положительных примеров».

О судьбе членов товарищества после 1935 г. написано крайне мало. Известно, что Алоизий Моргенштерн покинул Францию (на родину возвращаться он не желал из-за гордости, а оставаться в Париже больше не мог, каждый день, проведенный в городе рухнувших надежд, был для него пыткой) и отправился на Фарерские острова, где поселился в небольшой деревушке близ Торсхавна. Он своими руками соорудил просторную хижину в форме зиккурата (чем весьма шокировал рыбаков) и жил тихо и мирно, ведя обширную переписку с малознакомыми людьми. В конце 40-х им заинтересовалась одна шведская газета и прислала в Тор-схавн корреспондента, но ни на один вопрос ученый по существу не ответил. Когда его спросили о том, какова же, по его мнению, роль барона Унгерна в истории, Моргенштерн странно улыбнулся и процитировал М. Вебера:

«Весь исторический опыт подтверждает, что возможного нельзя было бы достичь, если бы в мире снова и снова не тянулись к невозможному; но тот, кто на это способен, должен быть вождем, мало того, он еще должен быть – в самом простом смысле слова – героем».

Доктор Моргенштерн скончался в мае 1949 г. от ожогов, полученных при тушении пожара, возникшего в ходе плановых учений столичной пожарной команды имени Мариуса ван дер Люппе.

Людвиг Яжборовский после распада общества «Табль-дот» решил попытать счастья в Соединенных Штатах Америки. В районе острова Барбадос его пароход был настигнут тайфуном Лидия и потерпел крушение. Поляк чудом спасся, волны вынесли его на берег Венесуэлы. Полгода он блуждал по сельве, пока не набрел на захолустный городок Эль-Дорадо. Тут-то и наступил его звездный час. Несмотря на значительное поражение речевого аппарата и полную потерю памяти, Яжборовский сделал феноменальную политическую карьеру, став одним из лидеров el movimiento nacionale[40 - Национального движения (исп.).]. Возглавляя группировку сторонников политики transformismo[41 - «Трансформации» (исп.).] и проповедуя необходимость альянса «город – город», он в 1958 г. принял активное участие в подготовке пакта Пунто-Фихо. Ярый борец с коррупцией, бесконтрольностью военных и тотальным политическим шантажом, он пережил семь покушений и умер в 1965 г. во время эпидемии боливийской лихорадки мачупо.

В отличие от своих соратников, Ипполит Волноногов не покинул Париж и продолжал вести тот же разгульный образ жизни. С началом немецкой оккупации он перестал ходить в рестораны из-за неприязни к фашистам и неумения различать schnaps[42 - Шнапс, водка (нем.).] и brandt-wein[43 - Водка, букв. горящее вино (нем.).]. Штабс-ротмистр запасался коньяком и неделями не покидал свою мансарду. Напившись до невменяемого состояния, он залезал на крышу и исполнял Марсельезу. Его так и не удалось поймать; ловкий как кошка, Волноногов беспрепятственно уходил по дымоходам. Однажды осенью 1941 г. проходя с приятелем по площади Пигаль, он увидел, как немецкий патруль избивает женщину. «Какой кошмар… on nous taxera de l?chetе… le mеpris gеnеral…[44 - «Нас обвинят в трусости… всеобщее презрение…» (франц.).] какой кошмар…» – сбивчиво пробормотал он и направился в сторону немцев. Разметав их, он вернулся домой, снял со стены ружье и пошел в ближайший кабачок, где стал молча и методично расстреливать офицеров Люфтваффе огромными войлочными пыжами. Убив и искалечив не менее дюжины, он собрался уходить, но был остановлен пулеметным огнем подоспевшей мотопехоты.

Рассказ о товариществе «Табль-дот» был бы неполным без истории Роя Рудольфуса Антона Ромбоутса. Необходимо сразу оговорить, что почти все сведения о нем, которыми мы располагаем, почерпнуты из его собственной «Апельсиновой книги», изданной в Америке в начале 90-х годов XX века[45 - Rombouts R., ‘‘The Orange Book’’. – N. Y.: Routhlege, 1992.]. Это мемуары старого разведчика, написанные в форме шпионского детектива, умело сочетающего бульварную тематику с волнующим и трогательным описанием жизни поистине незаурядного человека.

Исчезновение Ромбоутса в феврале 1917 г. обусловливалось политическими причинами: молодой дипломат был агентом нидерландской, английской, французской, немецкой и японской разведок. После октябрьского переворота Ромбоутс активизировал подрывную деятельность, работая то в тылу красных, то в тылу белых. Так, в 1918 г. он оказался в Севастополе, где на полученные обманным путем деньги Добровольческой армии опубликовал монографию Алоизия Моргенштерна «Гносеологическая экспонента в декартовых координатах майевтических систем. Непредвзятая критика философии барона Унгерна». Напряженные взаимоотношения с лидерами Белого движения не позволили Рою Рудольфусу добиться личной встречи с Р. Ф. Унгерном[46 - Как следует из ряда мемуарных источников, Ромбоутс конфликтовал с атаманом Семёновым, видевшим во всех поклонниках творчества Унгерна лазутчиков и убийц, подосланных Блюхером.], однако он продолжал заниматься сбором информации об архиве барона. Как раз в этот период он вышел на след некоего коллекционера, установившего связи с резидентурой Савенкова-Рейли для спекуляции аутентичными архивными материалами. Ромбоутсу удалось убедить оперативное руководство в Берлине и Лондоне в необходимости покупки документов и даже получить на эти цели партию золота, но последовавший разгром резидентуры и арест осенью 1925 г. самого Сиднея Джорджа Рейли, нарушили все планы. Оставаться в России было небезопасно и Ромбоутс перебрался в Великобританию, а оттуда в США, где благодаря сложным интригам и двойной игре стал доверенным лицом Госдепартамента. В 1939 г. голландец вернулся в СССР, но не с целью шпионажа, а для того чтобы сдаться ГУГБ. В это время он пережил сильный внутренний конфликт идейного характера, результатом которого стало обретение нового ценностного идентитета.

Войдя в особый секретно-политический отдел ФАТУМ («френология активного творческого ума»), занимавшийся разработкой оккультно-эзотерических вопросов, и получив агентурный псевдоним Леокадий, Ромбоутс в 1940 г. в рамках операции «Марафонская башня» отправляется в Испанию, где ему предстоит выяснить подробности творческой деятельности Р. Ф. Унгерна в период с 1909 по 1914 годы. Задача оказалась легче, чем предполагал Центр: журналист Антонио Суарес (под такой легендой Рой Рудольфус работал в Галисии) очень быстро нашел людей, которые лично знали барона Унгерна. Ими оказались к тому времени уже довольно пожилые члены первого состава футбольной команды гимназии Ла Сала Кальвет. Однако ни один из них не смог припомнить ничего сколько-нибудь существенного, и уж тем более рассказать о том, какие секреты скрывал барон от посторонних глаз в своем двухэтажном доме близ Корралон де ла Гаитера[47 - Тем не менее, добродушные старики охотно вспоминали прошлое. Так, например, они готовы были часами рассказывать о памятных матчах команды «Депортиво де Ла Сала Кальвет», в которых Р. Ф. Унгерн принимал участие. Оказалось, барон виртуозно играл в футбол и даже практиковал свой особый стиль: получив мяч, он неудержимо врывался в штрафную и мощно бил с обеих ног.]. Полный провал галисийской миссии Ромбоутсу удалось прикрыть только благодаря изощренной выдумке: в течение нескольких лет он самолично сочинял «Лакорунский архив», который ему якобы почти сверхъестественным способом удалось добыть 29 октября 1944 г. на церемонии открытия муниципального стадиона «Риасор». К чести автора, «архив» получился настолько впечатляющим, что по возвращении в Советский Союз товарищ Леокадий был представлен к высокой правительственной награде.

В конце 50-х ФАТУМ начал подготовку новой акции, направленной на поиск ранних сочинений Р. Ф. Унгерна. На этот раз Ромбоутсу предстояло проникнуть в Персию, где барон провел юношеские годы. Согласно плану операции под кодовым названием «Паломник», в северо-восточном Иране под видом историко-географического общества, руководимого писателем-националистом Аббасом Моджтахедзаде (Леокадий), должна была возникнуть обширная шпионская сеть. Появившись в Мешхеде, доктор Моджтахедзаде немедленно развернул бурную деятельность. Объявив себя наследником научной традиции, заложенной Мирзой Хусейн Ханом Зука’ аль-Мульком, он инициировал создание союза «Обитель процветания», объединившего на патриотической почве самых ярких представителей нового промышленного класса и традиционной буржуазии базара. Кроме того, он выхлопотал правительственное разрешение на издание ежемесячного альманаха с многозначительным названием «Сокут»[48 - «Молчание» (перс.).]. Наученный испанским опытом Рой Рудольфус, не теряя времени, приступил к фальсификации «Мешхедского архива», который был обречен стать апофеозом его литературного творчества. Все обстоятельства, казалось, складывались благоприятно, но в 1956 г., когда миссия была почти завершена, в СССР произошла смена политического курса и интерес к архиву Унгерна был утрачен. Особый отдел ФАТУМ подвергся реорганизации, а Ромбоутс получил новое задание, никак не связанное с архивом.

Неудачная судьба союза «Обитель процветания» (его деятельность была свернута по финансовым причинам), не поколебала позиции Ромбоутса в северном Иране. Персона Моджтахедзаде не вызывала подозрений у региональных отделений САВАК в Тебризе и Мешхеде по причине близкой дружбы доктора с их руководством. Пользуясь весьма внушительным кредитом доверия, он осуществил в течение 60-х–70-х гг. ряд мелких диверсионных операций, в частности, участвовал в разжигании мятежей кашкайцев, потопленных в крови правительственными войсками. В целом, однако, положение дел не вызывало оптимизма, что полностью отражали регулярные тайные запои Леокадия, начавшиеся осенью 1975 года. У разведчика совсем расшатались нервы: его мучили разнообразные тики, а также отвратительная привычка при каждом удобном случае вскрикивать «бэ нушид?н!»[49 - «Давайте выпьем за…» (перс.).] В начале 1978 г. авиапочтой, в мешке для секретных телеграмм Леокадий был эвакуирован в Ашхабад.

В середине 80-х, несмотря на преклонный возраст, Рой Рудольфус вновь был отправлен за рубеж, на сей раз в качестве советника военного атташе СССР в Восточной Германии. Генерал-полковник Меркурий Андриянович Цигипко (Ромбоутс) формально не исполнял никаких серьезных обязанностей, кроме участия в фуршетах и составления пространных отчетов об идеологическом климате в политических кругах ГДР. Мелькнув в паре операций и засветившись на натовских микропленках рядом с престарелым шефом госбезопасности Эрихом Мильке, он, казалось, ушел в небытие. Однако за фасадом чинной генеральской старости и постинсультного слабоумия шла напряженная подготовка к продаже фальсифицированного «архива Унгерна» на Запад. В июне 1988 г. в кафе "Nаbob"[50 - «Богач» (нем.).] в Восточном Берлине Ромбоутс встретился с агентом, представлявшим заинтересованные международные структуры. Через него «архив» попал в руки экспертов FASR[51 - Federal Agency of Special Research – Федеральное агентство по особым исследованиям США.] из топсекретной Массачусетской лаборатории. Однако после тщательного и всестороннего анализа из Вашингтона пришел обескураживающий ответ:

"It’s absolute delirium!"[52 - «Это абсолютный бред» (англ.).]

Красочными картинами развала советских спецслужб и описанием бегства за границу Ромбоутс завершает «Апельсиновую книгу». Впрочем, история архива на этом не заканчивается. Вернувшись в 1994 г. на родину, бывший шпион поселился в местечке Пюрмеренд, недалеко от Амстердама. Уже через полгода вместе с соседом по пасеке Акселем ван дер Роэ он по подложным документам организовал адвокатскую контору "Akenfold und S?derstr?m", через которую начал распродавать «архив» по частям. Выбрасывая на крупнейшие аукционы один том за другим, Ромбоутс искусно раздул шумиху вокруг «русской сенсации»[53 - Деятельность фирмы не замыкалась на русскоязычных источниках. Компаньоны занимались спекуляцией разнообразным антиквариатом, снабжая предметы старины собственными сертификатами подлинности. Успешность бизнеса определяло четкое разделение труда: Ромбоутс вел переговоры до стадии подписания бумаг (после второго инсульта он не владел правой рукой), а затем появлялся ван дер Роэ и ставил эффектную точку, виртуозно пользуясь своим актерским даром и прогрессирующей старческой глухотой.]. Накалив атмосферу до предела, он решился пустить в ход жемчужину – Мешхедские тетради. В ноябре 1997 г. рукопись была с невероятной помпой преподнесена в дар венецианскому Дому инвалидов. В дополнение к «архиву» учреждение получило несколько картин работы неизвестного голландского автора XVIII в., а также, как указано в пресс-релизе, «антикварные ходики, собранные собственноручно князем дель Сарто во время подводной операции на Черном море». По слухам, торжественной церемонии предшествовала теневая сделка с посредниками, за которыми стояла мрачная и весьма могущественная фигура Лоренцо ди Джиостро, крупного бизнесмена, известного в международных криминальных кругах как Энцо Карусельщик. Итальянская печать бурно обсуждала эту покупку, наперебой проводя журналистские расследования и публикуя интервью видных коллекционеров и специалистов, в которых фигурировали восьмизначные суммы. Однако без внятного ответа осталось большинство вопросов, включая главный: являются ли документы, имеющие отношение к венецианской сделке, подлинными?

После продажи рукописей Рой Рудольфус отошел от дел. Он по-прежнему живет в Пюрмеренде и готовит к печати очередные мемуары, которые, возможно, станут доказательством того, что история товарищества «Табль-дот» еще не окончена. Исследователям же остается с нетерпением ждать появления недостающих ключей к разгадке тайны архива Р. Ф. Унгерна.

ПРИЗРАКИ

Если до сих пор наш рассказ касался тем вполне исследованных, то с раскрытием так называемого «черновецкого дела» мы подступаем к истории покрытой мраком безвестности, к событиям непонятным и мистическим. Как указывают источники, летом 1916 г. барон Унгерн, находясь проездом в станице Глыбокая (близ г. Черновцы), передал некоему господину значительную часть своей бесценной коллекции. Этому предшествовали фрагментация архива и поиск покупателя, произведенный в кратчайшие сроки.

Причина столь поспешных действий до сих пор остается неясной. Вряд ли решение о продаже архива было принято Р. Ф. Унгерном спонтанно, учитывая его обстоятельность и щепетильность, возведенную в принцип:

Primum non nocere![54 - «Главное не навреди» (лат.).] Тем не менее, выбор барона пал на личность малоизвестную и чрезвычайно странную – имя сахарозаводчика Микиты Африкановича Маданникова до сих пор окружено ореолом таинственности. Франкмасон и тайный марксист, М. А. Маданников являлся своеобычным человеком: имея не менее 50 тысяч рублей серебром ежегодного дохода, он вел крайне скромную, можно сказать аскетическую жизнь. Среди коллекционеров он был широко известен как опытный собиратель, впрочем, замкнутость и подчеркнутая несветскость не позволяли никому поддерживать с ним тесных отношений[55 - Поговаривали, что М. А Маданников начал собирать собственную коллекцию после знакомства с завещанием П. Е. Кердышкова. Отставной коллежский асессор Пафнутий Емельянович Кердышков (ум. в 1819 г.) оставил после себя обширное и весьма любопытное наследие. Незадолго до смерти он закончил масштабный матафизический трактат «De rebus cunctis et quibusdam aliis», в котором, между прочим, предсказал появление в начале XX столетия эликсира бессмертия. Ключ к расшифровке его формулы, сокрытой в странном сочинении неведомого автора – хранителя таинственного архива, он приводил тут же, предлагая читателю самостоятельно разобраться в нелепом нагромождении химических, математических и нотных знаков.]. Помимо увлечения старинными манускриптами, Маданников лелеял еще одну страсть: ночи напролет просиживал он в небольшой химической лаборатории, устроенной в подвале четырехэтажного особняка на Сенной площади.

В конце 1916 г., продав свое недвижимое имущество в Петрограде, М. А. Маданников переселился в Архангельск. С этого времени его судьба, неразрывно связанная с судьбой архива, пережила ряд извилистых поворотов. После октябрьской революции он, по одним данным, с документами на имя Евы Кацнельбоген эмигрировал в Нидерланды, где организовал питейный синдикат «Амстердамские спирты». По другим сведениям, восторженно восприняв новую власть, он активно участвовал в строительстве партийных и советских органов и в 1925 г., взяв фамилию Протасов, осел на Смоленщине, где возглавил заготсбытконтору «Красный пищевик». Некоторые источники, правда, утверждают, что после февральской революции он, выдавая себя за известного бандита Пимку Зарайского, бежал в Одессу, где был сразу же признан одним из главарей воровского мира, и открыл свой подпольный игорный дом на Хаджибеевой дороге[56 - Следует отмести еще одну, на наш взгляд, абсурдную версию, согласно которой, получив архив, Маданников отправился в Швецию, где, выдавая себя за сына барона Унгерна, вошел в доверие к одному местному драматургу, впоследствии по странному стечению обстоятельств сошедшему с ума.].

Первая версия имеет достаточно скудную фактографическую базу. Известно, что проживая в Амстердаме по паспорту Евы Кацнельбоген, М. А. Маданников в короткие сроки наладил серьезный бизнес, позволявший ему ворочать крупными капиталами. Так продолжалось до того момента, когда ВЦИК принял декрет об аннулировании внешних и внутренних займов царской России. Узнав об этом, Маданников закрыл контору на ключ и, не посоветовавшись с компаньонами, отправился в Касабланку, где перенес операцию по перемене пола. С тех пор ни о нем, ни о Еве Кацнельбоген ничего не известно. Синдикат «Амстердамские спирты» со скандалом обанкротился, а компаньоны Маданникова покончили с собой, предпочтя долговой тюрьме темные воды канала Принцессы Маргарет.

Гораздо более информативной представляется гипотеза, фокусирующая внимание на личности М. А. Протасова. В 1925–1929 гг. он играет заметную роль в партийной и общественной жизни Смоленска. Одаренный руководитель, могучий хозяйственник, Протасов пользуется уважением соратников и доверием партии. Однако весной 1929 г. он попадает в поле зрения компетентных органов в связи с делом о подмене первомайских лозунгов. Помимо утвержденных секретариатом ЦК призывов «Отбросим колебания нытиков и маловеров, развернем победоносное социалистическое строительство!», «На атаки классового врага ответим сосредоточенным огнем по саботажникам и вредителям!» и «Огонь рабочей самокритики направим на язвы разложения и бюрократизма в госаппарате!», он отдал распоряжение приготовить личный транспарант с надписью "Bonheur commun ou la mort!"[57 - «Всеобщее счастье или смерть!» (франц.).] Ранним майским утром, незадолго до прибытия офицеров ОГПУ Протасов улетел на воздушном шаре в стратосферу и больше не вернулся. Следствие обнаружило в его квартире ряд интересных документов. Протасов вел регулярную переписку с несколькими красвоенлётами, в которой упоминал о портфеле с белогвардейскими рукописями, якобы изменившем его жизнь[58 - В письмах М. А. Протасова содержится необычайно много информации о друзьях барона Унгерна – генерале Семёнове и Никонове, из чего можно заключить, что Протасов был знаком с ними лично. Впрочем, это не доказывает наличия связи Протасова с Унгерном и не раскрывает подоплеки истории с продажей архива.]. Ничего более существенного специалисты-криптографы добиться не смогли, оставшись один на один со смутными догадками и ворохом корреспонденции.

Что касается третьей версии, то по большому счету она рождает больше вопросов, чем ответов. В период проведения новой экономической политики Пимен Зарайский, в преступном мире известный под кличкой Криворотый, быстро легализовался как нэпман. В начале 20-х он наладил постоянные контакты с антисоветской резидентурой Савенкова – Рейли, в связи с чем заинтересовал контрразведчиков. В июле – августе 1922 г. одесским чекистам удалось перехватить несколько шифровок, в которых шла речь о переправке на Запад некоего историко-литературного архива. В целях пресечения вывоза за рубеж крупных культурных ценностей, под руководством зампреда ОГПУ М. А. Трилиссера и с санкции В. И. Ленина была разработана операция «Марганец», которую планировалось скоординировать с операцией «Трест». Однако все расчеты нарушил визит в Россию Мэри Пикфорд, оставивший неизгладимый след в сердцах миллионов советских людей. Пережив мимолетное увлечение великой актрисой, П. Зарайский оказался не в силах справиться с нахлынувшими на него чувствами и 2 февраля 1926 г., находясь на борту личного дебаркадера «Каин и Манфред», насмерть зарезался бритвой. Самое интересное, что Криворотому все же удалось одурачить ОГПУ и каким-то образом переправить за границу небольшую часть документов. Охота за ними продолжалась некоторое время, но была прекращена вследствие реорганизации аппарата и слияния НК РКИ и президиума ЦКК. Пойманный Рейли, стал единственной нитью в деле Зарайского.

Последняя из приведенных гипотез, несмотря на свою противоречивость, обладает определенной логикой. К тому же, имеется ряд фактов, указывающих на то, что международный аферист Сидней Джордж Рейли действительно располагал какими-то важными документами. Иначе как объяснить загадочное ограбление парижской квартиры любовницы англичанина Жозефины Фернанды Бобадильо, и как оправдать то особое внимание, которое было оказано Рейли советскими чекистами? Однако, как бы то ни было, ни пристрастные допросы, ни изощренная психологическая пытка не заставили Рейли выдать свои секреты.

КАПЛЕР И ФАРАДЕЙ

Главный герой последней части нашего повествования – Бронислав Каплер – в общем и целом мог бы олицетворять собой расхожий образ «среднего» человека, ничем не примечательной личности: в детстве – типичный двоечник, в студенческой юности – неуравновешенный алкоголик и неудавшийся поэт. В 70-х, после смерти родителей, достигнув определенной материальной самостоятельности, Броня (именно так его называли друзья) становится литературным критиком. Его карьеру нельзя назвать блистательной, она скорее походила на вялотекущий хронический артрит. Итак, Бронислав Каплер вполне мог бы стать совершенным воплощением образа серого неудачника, если бы не одна деталь: его, пусть и косвенно, также не обошла бацилла унгерномании, – явления, как показывает опыт предшествующих поколений, без сомнения, пагубного.
<< 1 2 3 4 >>
На страницу:
2 из 4

Другие электронные книги автора Олег Новокщёнов