Теневая защита
Чайник закипел. Валерон сам, не дожидаясь вялого гостеприимства хозяина, повтыкал в кружки пакетики чая, разлил кипяток, покидал куски рафинада, погремел ложкой и, подвинув одну кружку Андрею, сам принялся дуть на вторую. Шумно отхлебывая, продолжал что-то громогласно вещать, безуспешно пытаясь овладеть вниманием Андрея.
Андрей, обхватив горячую кружку с чаем ладонями, согреваясь, иногда скупо кивал, глядя в стол, иногда плющил губы невпопад, временами кидая затравленные взгляды в коридор. Но Валерона такие реакции не смущали и не сбивали с толку.
— Когда ты успел столько камня наносить? Зачем я уже не спрашиваю. Вижу, что ремонт твой назрел, а без стены поперек всей квартиры дальше жить было уже невмоготу. Но камень! И ведь не ракушечник, не песчаник даже. Это ж какой вес поднять нужно было!
Отхлебывая и отпыхиваясь, он восхищенно окидывал взглядом знаменитую пластилиновую технологию полигональной кладки.
— Ты, кстати, соседа снизу предупредил, чтобы он подпорками озаботился? На всякий пожарный. Я бы при таком размахе вашим перекрытиям не особо доверял, знаешь ли. А вообще, ты почти перещеголял Гуля. Слушай! – Валерон даже оторопел на миг от посетившей его изощренной догадки. — Вы с ним договорились что ли? Соцсоревнование у вас? Это программа какая-то? Первый денежный приз за самый невменяемый ремонт? А, понял! Это у тебя инсталляция такая будет! Типа – он на секунду призадумался – Естесственная безобразность бытия! Андрюха, ты победитель! Я не сомневаюсь в этом! До такого просто додуматься – уже предгениальность. А воплотить… - Валерон вновь запнулся, что-то вспоминая. — Да, ты Гауди местного разлива!
Отпуская только что пережитый страх и приходя в себя, Андрей медленно начинал раздражаться от обилия и вездесущности Валерона. Но на протест сил так и не было.
— Слушай, Валера, ты прости, мне сейчас немного не до шуток твоих. Совсем не до шуток, — поправился он. Дождавшись, когда до Валерона дойдет смысл сказанного и сказанное возымеет свое действие, Андрей, втянув в себя глоток горячего чая, добавил.
— Надо отсюда рвать когти.
Но неторопливость и усталость, с которыми это было сказано, размывали высказанное требование к скорости бегства.
— Так допивай и пошли. Тебя не поймешь. То присаживайся, то побежали. Я захватил с собой все, что нужно. Одевайся, и помчали.
Что было нужно, для чего, а главное, почему этим занимался Валерон Андрей не понимал и не помнил. В голове засела сцементированная мысль – нужно уходить, и быстро.
Все еще кидая опасливые взгляды на дверь ванной, он быстро оделся, положил в карман куртки извлеченный из недр голодающего холодильника заветренный отрез колбасы и подхрустывающего под пальцами половину багета, захватил спички, початую бутылку дешевого вина, и, еще раз отстраненно осмотревшись, вслед за Валероном покинул квартиру, захлопнув за собой инвалидного вида дверь.
Спускаясь по лестнице вниз, Андрей, то и дело озираясь и оглядываясь, внимательно присматривался к лестничным маршам. Ничего подозрительного не увидев, с видимым облегчением выскочил вслед за мелькнувшим баулов Валерона на улицу, враз задохнувшись от морозного воздуха и стылого северного ветра.
Загрузившись в старенький, заскрипевший амортизаторами, седан Валерона, ожидая, пока прогреется несмело запустившийся двигатель, друзья ежились, ощущая холод стылых сидений из кожзама.
Андрей, внезапно что-то вспомнив, вполоборота повернулся к водительском уместу.
— Валера, ты ж вроде должен был тёщу куда-то везти?
Валерон разухабисто разгоготался, барабаня руками по рулю.
— Да на кой мне все эти поездки, садовые центры, кондитерские ларьки! Достали! Пацана нашли. Помыкают как пионером. Ты че, не рад что ли? Что я к тебе рванул, а не с ней за каланхоей этой гребаной.
Андрей неуверенно кивнул, глядя в боковое окно на ярко-зеленые с оранжевыми полосами пуховики первоклашек, оккупировавших покосившуюся дворовую карусель. Скособочило ее еще в его детстве. Потому что старшие пацаны, не захотев дождаться затвердевания бетона, залезли на нее сразу же по уходу строителей. С тех пор она так и бедует, накренившись.
— Ну и я о том же! Будет скандал, но это буде завтра! – опять хохотнул он и после долгой прогазовки запустил двигатель.
Андрей продолжал молча наблюдать за детьми, запорошенными снегом машинами, пустым двором. Ничего не менялось. Ни сейчас, ни вообще. Вокруг него происходит какая-то необъяснимая и совершенно выстужающая мозги хрень, а по сути не меняется ничего. Нигде. Никак. Может, только карусель эта была скособочена в другую сторону? Но полной уверенности в этом не было...
— Андрюха – не выдержал молчания Валерон, — куда едем-то?
Андрей покосился на приборную доску, высматривая показания датчика уровня топлива. Убедившись, что бензина залито в достатке, успокоился. Еще раз окинув взглядом почти безлюдный двор, махнул неопределенно рукой. — Туда. Езжай, я по дороге сориентирую. План немного изменился. Вернее, совсем.
Об изменении плана Андрей понял только сейчас.
Валерон хмыкнул, с неприятным скрежетом воткнул передачу и рывком, с пробуксовкой, словно на лысой резине, направил автомобиль к выезду из двора. Вслед удаляющемуся автомобилю в окнах четвертого этажа на миг стекла стали непрозрачно-белого цвета, потускнели, затем кухонное окно резко протаяло в центре и вслед удаляющейся машине исторгся пронзительный и долгий скрип, прерываемый пощелкиваниями и потрескиваниями. Лишь только автомобиль, свернув на проспект, скрылся за домами, стекла намертво затянуло белой пеленой, подпираемой изнутри бесконечно глубокой жирной чернотой.
Глава 24
- 24 -
Молчащие, почти безлюдные улицы, скованные холодом, неубранным снегом и брошенными невпопад вдоль дорог автомобилями, отзывались пустотой и неприкаянностью. Наползавшая на город завеса отчаяния и стылой, чуждой подавленности уже давила, касаясь даже не крыш, а трамвайных проводов и верхушек скелетов придорожных рябин. Редкие и крикливо-яркие пуховики прохожих пугливо мелькали где-нибудь в переходах и арках домов, словно осознавая всю нелепость несуразных цветных пятен на фоне серых и скукоженных унылостью улочек.
Морозец, заставлявший то и дело растирать нос и мочки ушей, подгонял все сильнее. Зимняя форменная одежда, явно и изначально не предназначенная для спасения от суровых вьюг и стуж, спустя час блужданий уже казалась фланелевым костюмчиком, норовившим примерзнуть на ляжках к коже. Хотя нет, бушлат еще спасал, еще что-то мог.
На входе в райотдел, выплясывая замысловатый танец обитателей африканских прерий, боролся за жизнь совсем еще зеленый автоматчик. В новенькой, словно вчера выданной и не обмятой униформе. Забыв про сползший набок укороченный автомат с убранным прикладом, он, беспощадно натянув форменную шапку с опущенными и подвязанными ушами, топтался из угла в угол, стараясь не терять избранный однажды ритм.
Вскользь глянув на Степана и сделав судорожную, в три этапа, попытку кивком поприветствовать, рядовой юнец продолжил обреченно вытаптывать одному ему известную мелодию. Его полусогнутая фигура с безжизненно сведенными под болтающимся на груди автоматом руками посторонилась, давая Степану просочиться внутрь.
Степан проник в райотдел, словно призрак, всплывший из мрака. Крашеные серой краской стены, знакомые хмурые лица — все это казалось ему теперь чуждым, как будто он вернулся в мир после долгого странствия по затмению собственного сознания. Дежурный, что-то односложно выкрикивавший в трубку телефона, даже не взглянул в его сторону. Помдеж, уткнувшись в телефон, сосредоточенно высматривал что-то, поминутно увеличивая картинку на экране.
Учащенный после торопливого марша пульс отбивал сумасшедший ритм где-то в висках. Воздух в коридорах райотдела, пропитанный букетом из хлорки, ваксы, сырости и стойкого запаха несвежего кофе, казался после очищенного морозом воздуха улиц особенно удушливым. И неприветливым.
Степан шел, временами озираясь, стараясь максимально скрыть нервозность, но руки предательски подрагивали, а под лопатками выступил холодный пот. После унизительного разноса на ковре начальника РОВД он с трудом контролировал свой внутренний страх. А после недавних событий его стрессоустойчивость уверенно находилась ниже нулевой отметки. И переломить ситуацию с тремором рук и сумбуром в голове никак не получалось.
То, что он собирался рассказать начальнику, полностью перечеркивало обыденную реальность, к которой привыкли они оба. То, что он видел, не вписывалось ни в один протокол. Беспокоил также вопрос – а стоило ли ему, начальнику, рассказывать все в подробностях. Не сочтет ли Корнейчук его больным, и не направит ли на комиссию? Случаи бывали. Как-то рассказывали ему про выпускника военного училища, отличника до мозга костей. Который, в состоянии неимоверного стресса на выпускном экзамене по тактике ушел в аудиторный закуток к развешенным там схемам и таблицам, что было разрешено при подготовке к ответу на экзаменационный билет. Спустя некоторое время его принялись вызывать к доске, а в ответ послышалось разудалое «ку-ку». Психика парня, зубрилы и педанта, не выдержала нагрузки и дала окончательный, пожизненный сбой. Понимая, что сейчас он находится в не менее психологически тяжелой ситуации, Степан на ходу принялся трясти головой, разминать кисти рук и усиленно дышать. Не будучи уверенным до конца, что его действия верные, он продолжал попытки приободрить себя, понимая, что иного в данный момент времени он позволить себе не может. Но, с другой стороны, а что ему уже терять? Нужен дед - на те, не нужен - да и хрен с вами со всеми.
В коридорах было пусто. Лишь на лестничном марше навстречу вниз сбегал кадровик, поправляя очки на ходу и стараясь не растерять из коричневой пухлой папки слегка примятые листы. Степан, посторонившись, выдавил что-то вроде «здражела» омертвевшим и примерзшим к зубам языком, но кадровик его не слышал. Его сосредоточенный взгляд был сейчас не здесь. А где-то, возможно, в архиве, в рядах между стеллажами, лихорадочно обыскивающий заваленные полки в поисках одному ему известного материала. Без которого сегодняшний день не сулил ему ничего хорошего. Суетливые короткие шажки и опущенная голова выдавали его чрезмерные напряженность и тревожность.
Степан кинул ему вслед настороженный взгляд и продолжил свой путь. Кабинет Корнейчука находился на втором этаже, в глубине, в самом дальнем и всегда скудно освещенном тупике коридора. Своей отстраненностью помогая Корнейчуку спрятаться, слиться с пустотой стен, исчезнуть из приказов и постовых ведомостей.
Дверь кабинета была приотворена, из щели просачивался прерывистый кашель и звук ворошимых бумаг.
Степан замешкался на мгновение, собираясь с мыслями.
Отряхиваясь на всякий случай, приводя себя в порядок и принимая бравый вид, он запоздало лихорадочно соображал.
Как объяснить Корнейчуку, человеку максимально прагматичному и начисто лишенному буйной фантазии, произошедшее? Его шеф мыслил категориями Уголовного Кодекса, а не паранормальных явлений. Более того, любого барабашку тот в одно мгновение мог подвести под статью, извлечь на свет божий, обжиться его персональными данными и, запротоколировав его демонскую сущность и пакостные его деяния, сдать в дежурку для помещения в ИВС. Составив документы таким не вызывающим никаких нареканий образом, что и сам темный лорд, вздумав выступить защитником обездоленного шумного духа, убрался бы в серных клубах восвояси не солоно хлебавши.
Корнейчук мог.
Но отступать было некуда.
Глубоко вздохнув, собравшись как перед амбразурой, Степан постучал костяшками пальцев по притолоке.
— Товарищ подполковник, разрешите войти?
Корнейчук, словно не веря своим ушам, медленно, нарочито заторможенно поднял тяжелый, мутный взгляд и уставился на Степана, замершего в дверях. Примятый и несвежий вид начальника говорил о том, что, скорее всего он не покидал кабинет уже несколько суток. С момента начала уличных беспорядков.
Пристально изучая вошедшего с бутс до шапки и обратно, начальник следствия подполковник Иван Сергеевич Корнейчук неспешно свирепел. По лицу его этого было не понять, но Степан это знал абсолютно точно. Поскольку не в первый раз и, что печальнее, не в последний явно.
Остановив готовый убить одними тяжелыми флюидами взор где-то в области отсутствующей пряжки ремня, по причине исключения оного из штатного обмундирования полицейского, Корнейчук пожамкал губами и глухо поинтересовался.
— Свой смертью не умрешь. Мм?!
Степан продолжал стоять на вытяжку, ожидая прямого обращения к нему или разрешения войти и прикрыть за собой распахнутую дверь.
Корнейчук, натужно выдохнув, понимая, что морок сам собой не рассеется, с силой зажмурил глаза. Потом, открыв, вперил взгляд теперь уже прямиком в Степанову переносицу.
— Чего тебе, чудовище?
Степан от неприкрытого начальствующего хамства окончательно смешался, не понимая, как реагировать на прямое, в общем-то, оскорбление.
Корнейчук ждал, играя желваками.
Степан решил действовать по уставу.
— Товарищ подполковник, старший лейтенант Бакулин, прибыл с дежурства согласно графика патрульно-постовой службы. Разрешите доложить?!
Корнейчук, прищурившись сильнее, все также врастяжку повел головой влево, к поднимаемой навстречу руке с наручными часами, напоминая медлительную в поворотах башню тяжелого танка КВ-2. Оценив показания стрелок и циферблата, вернул прицел к переносице старлея.
— Еще световой день не повернулся к закату, с какого такого дежурства ты уже вернулся?!
Степан понял, что ходить обиняком сейчас себе дороже. Нужно было брать быка за рога. Вернее, Корнейчука за интерес.
— Свободен – резюмировал начальник следствия, давая понять, что диалог, так и не начавшийся, уже окончен. И она рассчитывает, что тень старлея Бакулина прямо сейчас. Не теряя ни секунды, очистит от себя дверной проем и, проследовав в оружейку, самостоятельно застрелится.
Голос Корнейчука был глуховатым, с легкой проседью, как и его коротко стриженные виски. Он сидел, вернувшись к своим служебным заботам и склонившись над кипой рапортов, под светом настольной лампы, которая высвечивала каждую складку на его морщинистом лбу.
Ничего другого Степан, собственно, и не ожидал. И в лучшие, более удачливые периоды своей служебной деятельности, дождаться от непосредственного начальника радушия или похвальбы было практически невозможно. Куда уж сейчас…
Но именно сейчас, теперь, отступать было, несомненно, поздно и глупо.
Степан набрал воздуха в легкие, выпятил вперед упрямо вздернутый подбородок и, уже ничего не планируя и просчитывая, выпалил.
— Товарищ подполковник, сегодня, мною, на маршруте следования согласно патрульной ведомости, в ходе преследования подозреваемого, в Правобережном районе было установлено местонахождение Игнатия Мелешко.
Бумаги перестали шуршать и перекладываться с места на место. Щелкнула о столешницу отложенная ручка. Корнейчук, еще не поднимая глаз, жестом, велел прикрыть дверь. Степан шагнул внутрь кабинета и выполнил указание шефа. Дверь, шаркнув по самодельному поролоновому утеплителю, мягко примялась к дверному косяку, оставив гулкий и пустынный коридор наедине с навязчивым запахом вареной колбасы.
Корнейчук откинулся на скрипнувшую под его весом спинку расшатанного стула, внимательно разглядывая мнущегося и раскрасневшегося от тепла бывшего опера.
— А зачем мне это теперь?
Вопрос прозвучал, хотя и жестко, но противоестественно. Начальник намекал, что ложка дорога к обеду. Если в установленное приказом начальника время результат достигнут не был, то все последующее не имеет никакого смысла. И старлей Бакулин, пока еще старлей, теперь может катиться на все четыре стороны, расписавшись ранее в своей полной профнепригодности, о чем ему доходчиво было сообщено самым большим начальником. Начальником над его начальником, также огребшим со всей серьезностью и по самое не балуйся. И Степан внутренне был сейчас согласен. У него было все для того, чтобы достать результат в отведенные сроки. Не было только расторопности, включенного инстинкта самосохранения. Но, как бы там ни было, и невыполнение приказа, и последующее наказание не устраняли саму необходимость обнаружить Деда Игната. Исходя из совокупности фактов и обстоятельств, позарез нужного начальнику РОВД. Или тем, кто к нему обратился с такой просьбой.
Степан, шаря по кабинету широко открытыми глазами, старался нащупать то рациональное, разумное и необходимое объяснение, способное одной фразой вернуть расположение Корнейчука и сосредоточить его на сути. На сведениях, важность которых оставалась, несомненно, исключительно приоритетной. Но мозг молчал. Как стоило отреагировать на сбивавший с толку вопрос начальника он не понимал. А молчание и неловкость ситуации затягивались.
Корнейчук, пыхтя, придвинулся к столу и, навалившись грудью на столешницу и сложенные перед собой руки, ел красными от недосыпа бычьими глазами замершего и окаменевшего Степана.
— Бакулин. Ты, матьего, который год служишь. Звание имеешь. Выслугу, какую-никакую. – повторял он уже высказанную ранее мысль Никишина. — Премии получал. Отпуском … награждался. И все это время ты потратил впустую. Бумажки, отчетики… Ты главного не усвоил, Бакулин. Главного, что привнесли в твою жизнь твои хлипенькие – он с видимым презрением посмотрел на плечи стоявшего — погоны. Что есть приказ, и он, этот приказ, подлежит безусловному, неукоснительному выполнению. И что никакие обстоятельства объективной действительности — роды жены, поломка машины, смертельная температура тела, похищение инопланетянами, даже отсутствие, матьего, почтовых марок в отделе кадров, не приводят к возможности неисполнения приказа. Нет. Таких. Причин. Ни уставом — поняв, что ушел в сторону, он тут же поправился — ни федеральным законодательством таковые не предусмотрены. Утром приказ – днем доклад об исполнении. Днем приказ – вечером доклад об исполнении. Вечером приказ…
Корнейчук на секунду завис. Потупился, зевая. Но вновь набросился на старлея.
— Мы все, - продолжил он наставительным тоном, - вся страна, а скоро и, матьего, вся эта паскудная планета, живем в режиме подвига. Как включили его наши прапрадеды, так в этом состоянии и существуем. Выключатель потому что потерян. И рассчитывать на то, что когда-нибудь, в светлый, радостный, весенний день кто-то, такой как ты, его выключит, не приходится. Не надейся. А что такое режим подвига, Бакулин? Что это для тебя?!
Вопрос был риторический, Степан продолжал, наливаясь краской, молча таращиться на вещавшего в затуманенном невыспатом состоянии начальника, надеясь лишь ни словом, ни телодвижением не разозлить того еще сильнее.
— Правильно, Бакулин. Нехера тебе сказать. Потому как с режимом данным ты не знаком. Ты как народился на свет, как маманя тебя прижала к телу, так до сей поры и продолжаешь свое существование овоща, тепличного и удобрениями подкармливаемого. Да?! Любишь удобрения, Бакулин? Мамины пельмешки там, пирожки, супчики?
Степана посетила догадка, что причина нервозного и раздраженного состояния Корнейчука лежит не только в области сна.
— И вот приник ты к мамуле, своей кокардой — коротким кивком головы указал он на шапку Степана — уткнулся ей в рученьки, и радостно сучишь там лапками, имитируя бурную и, матьего, ответственную деятельность. Работу, по сотрясанию воздуха и маранию бумаги. Казенной, надо сказать, бумаги. А потом, внезапно, когда приходит время доклада, старший лейтенант полиции Бакулин произносит – Ой… Тихонечко так, чтобы никого не потревожить. Ой!
На лице Корнейчука оскалилась недобрая ухмылка. Разнос подчиненного, да еще и проштрафившегося, доставлял ему видимое удовольствие. В котором он не мог себе отказать, потому как очень многое уже накопилось внутри и требовало выхода, выплеска.
Степан замер, изо всех сил надеясь, что его силуэт сливается с фоном двери и мимикрирует под текстуру крашеного дерева.
— Ты сейчас меня понимаешь, старший лейтенант? Слышно меня?! - он подозрительно принюхался. - Доходит до тебя, что есть у последствий приказа лишь только две ипостаси? Доклад, и Ой, матьего?!
Степан продолжал мучительно молчать и глупо пялиться.
— Нихера ты не понимаешь. – устало выдохнул Корнейчук, что-то решив для себя. Он повернулся к окну за собой, плотно зашторенному тяжелой и дырявой замшевой портьерой, отодвинул одну занавесь, сверяясь с погодой за стеклом.
Степан, окончательно прибитый и сконфуженный, неуверенно брякнул «разрешите идти» и повернулся к двери, берясь за отполированную бронзовую ручку.
— Стоять! — не поворачиваясь, рыкнул Корнейчук. — Ты совсем страх потерял?!
Возвращая себя в прежнее положение, наваливаясь на стол, он испытующе всматривался в красного как рак старлея.
— Когда ж ты службу уже впитаешь, отрок из вселенной?! — застонал Корнейчук вымученно.
Степан, в попытке облизнуть пересохшие губы, метался взглядом от Корнейчука к стоявшему на приставном столике графину с водой. Не замечая этих красноречивых подсознательных немых знаков, Корнейчук подпер подбородок увесистым кулаком и, медленно успокаиваясь, вопросительно кивнул.
— Что там еще за подозреваемый?
Сухой камень языка принялся с натугой ворочаться, выплевывая шершавые и угловатые слова доклада Степана.
Пропустив мимо ушей все подробные эпитеты внешнего вида «черного пальто» и геодезические уточнения места его обнаружения Корнейчук повелительным жестом остановил речевой поток Степана, начавшего было восстанавливать самообладание.
— Сынок —подозрительно вежливо, на стыке язвительности, обратился к нему Корнейчук, — ты мне еще про блеск его глаз и мечтательность образа поведай. Я вот еле сдерживаюсь, чтобы прямо сейчас не написать рапорт о твоем неполном служебном. В чем он подозревается? В каком преступном деянии? Роль? Мотив? Преступная цель? Ты что, олух?! Театрально-художественную академию заканчивал?
И, уже распаляясь не на шутку, громогласно рявкнул:
— Факты мне сюда, бегом!
Степан сник. Мало того, что его всячески превратили в сосунка, непригодного несмышленыша, страшнее было другое.
Он заявился сюда с докладом, но фактов, как их затребовал Корнейчук, у него не было. Ни-ка-ких. Только сопли, слюни, и испачканные форменные коленки. О чем уж точно он рассказывать не планировал. Но ни прошлый разнос, ни бессонные ночи, ни подсохшие бутерброды не давали никому право унижать. Тем более сейчас для этого вообще не было никаких причин. Он пришел сам, с ценной, как ему представлялось, информацией. А мог не прийти. Просто отвалить в сторону и замереть. Но Корнейчуку такое не надо. Ему надо все и жертву. Причем можно жертву и до, и после всего. А вот хрен ему.
Степан, бессильно, но зло скрежетнув зубами, смотрел на своего начальника уже исподлобья, и перемена его настроения не ускользнула от подполковника.
Корнейчук, выдержав еще одну, натужную, паузу, поднялся. Видя, что своими наставлениями и претензиями окончательно уничтожил на сегодня личность сотрудника, но несколько перебрал с этим, принял решение смягчить тон. Иначе, не ровен час, действительно случится самострел или, чего доброго, самосуд.
— Добро. Рассказывай, старший лейтенант Бакулин, в подробностях, все, чему лично был свидетелем. Не упуская ни единой мелочи, ясно?
Степан кивнул. Сглотнув колючий комок, мешавший говорить, запинаясь и местами даже заикаясь рассказал все свои злоключения и наблюдения, от момента зрительного контакта с подозрительным незнакомцем и заканчивая качелями. Умолчав лишь о деталях, сопровождавших случайно подслушанный им разговор и физически противоестественное поведение качелей в старом парке.
Корнейчук в продолжение всего рассказа медленно прошаркивал расстояние от стены до стены кабинета, засунув руки в карманы и периодически растягивая мышцы шеи и хрустя в наклонах головы шейными позвонками.
Степан замолк, соображая, все ли ему удалось вспомнить и выложить начальнику, и не сказал ли он в процессе чего лишнего. Того, что не меняло картины произошедшего и не препятствовало оценке ситуации, но могло его скомпрометировать.
Словно подслушав его мысли, Корнейчук замер, обратившись спокойным голосом.
— Тебя кто-то видел? Пребывание твое заметил?
— Ннет, — неуверенно ответил Степан. — На ресепшене могли, но я бегом бежал, так что…
— Давай еще раз. Что это было за помещение, в котором ты оказался? Конференц-зал? Столовая? Подвал может быть?
— Ннет, — опять также неуверенно сообщил Степан, мысленно озираясь по сторонам, стоя на коленях. — Это вообще не похоже было на помещение в здании. Пещера какая-то, огромная, пол неровный, каменный, сырой. Эха даже не было. Не понимаю, откуда она там...
— Как узнал, про эхо? — почуяв что-то, нащупывая концы нити, подозрительно переспросил Корнейчук.