Теневая защита
Степан сжался. Потом решил, что хуже чем есть уже не будет.
— Крикнул я там, один раз. Пока разговор не услышал.
Корнейчук кивнул, продолжая о чем-то размышлять.
— То есть как ты туда попал, ты не помнишь, и как вышел оттуда, тоже не понял, так?
Степан кивнул.
— А варяг этот, ты говоришь, ломал там кого-то, разматывал?
— Да, но как он это делал, не понятно было. Его голос не изменился, ни звука ударов, ни стука мебели, ничего такого.
— И, стало быть, о деде он говорил?
— Да, и так, будто он в соседней комнате находился. Только дед, но как бы и не дед…
Корнейчук скривился, закашлявшись.
— Меня уже Никишин с прокурором скоро на тушенку пустят, скальп к дверям мэра приколотят, что за клоунада с розыском спрашивают. А ты мне — вроде дед, вроде не дед…
Что это значит, Бакулин? Ты его нашел, а он оказался миражом? Или кентавром? Я тебе сколько раз говорил: меньше фильмов ужасов, больше реальной жизни. Ты мне сейчас будешь рассказывать, что он в вампира превратился, да?
Корнейчук вернулся в кресло, уперев кулаки в колени, словно пытаясь удержать мир от падения.
— Чужак этот, говоря о Мелешко, говорил, словно бы он – оно.
Корнейчук выругался.
— И из этого ты сделал вывод, что дед стал третьей сущностью и парит в эфире?! Бакулин, матьего, соберись! Давай без метафор. Что конкретно сказал чужак?
— Сказал что-то вроде «вон оно».
— И ты сделал вывод…? — продолжал упорствовать Корнейчук.
— Что дед теперь … не человек. Понимаете, из контекста такое звучало. — поспешно добавил Степан.
— Контекста?! – издевательски переспросил Корнейчук. — А эта контекста тебя там по голове не шарашила? Ты не дефектный у нас? Может, деменция? Альцгеймер какой? В роду шизики были?
Степан замкнулся окончательно, опустив глаза и пытаясь исчезнуть, растворившись в самом воздухе, целиком.
Восстанавливая в который раз недавние события, он вдруг разом осознал, что, во-первых, деда Игната ему действительно больше искать нет необходимости, с этого задания он снят. Во-вторых, раз уж он настолько плохой работник и сотрудник, то и нагибаться, стелиться тут ни перед кем он не будет, хватит. В-третьих, да пропади они пропадом все – и дед Мелешко, и чужак, и бандосы эти, и Корнейчук со своим кашлем и красным глазом. И прокурор с мэром тоже, сгиньте.
Еще недавно красное от смущения и унижения лицо Степана побелело, вытянулось, а глаза стали жесткими и безразлично спокойными. Он распрямился, и, распахивая резким движением дверь, бросил назад:
— Ищите сами. Мне в патруль нужно.
Корнейчук, задохнувшись, еще набирал в легкие воздух, чтобы проорать команду зарвавшемуся сопляку, но громко хлопнувшая дверь отделила его от ускользнувшего старшего лейтенанта Бакулина, оставив опешившим и обездвиженным от удивления.
Степан, грохнув дверью, метнулся к лестнице, надеясь успеть скрыться из просматриваемого коридора до того, как в дверь выскочит взбешенный Корнейчук. Странно, но никаких угрызений совести, чувства опасности или даже ощущения фатальности он сейчас не испытывал. Наоборот, стало невыразимо легко и радостно. Хотелось заорать, громко, но теперь не от страха или боли, а от невыразимого ощущения внутреннего счастья. Словно из неживого он сделался живым, легким, стремительным и всемогущим. Сбросив с себя годами нараставшую кору, мешавшую ему ощущать мир, себя, видеть и чувствовать других. А, главное, он получил свободу. Он теперь мог управлять собой, не доверяя это отныне никому другому.
Ноги сами занесли его в свой бывший кабинет. Распахнув дверь, он сразу встретился глазами с Катей.
Она сидела с обыкновенно ровной спиной, безукоризненно деловитая, но в глазах её читалась недовольство.
Степан, снимая шапку и расстегивая бушлат, прошел к своему столу. Опустившись под пристальным взглядом Катерины на свой стул, он с самым непосредственным видом уставился на нее. Катю такое положение вещей слегка смутило. Раньше Степан никогда не позволял себе задерживать на ней взгляд, а разговорах всегда прятал его в окружающих предметах. Сегодня что-то изменилось. Она это почувствовала, и это вызывало у нее неподдельный интерес. Котроый, впрочем, она постаралась скрыть.
— Что, снова за стариками следишь? Теперь уже и в патруле?— спросила она, скрестив руки на груди. Поняв по ответной реакции Степана, что ее саркастическая догадка попала в точку, усмехнулась. — Пуаро жаждет лавров.
Степан вздрогнул. В её голосе звучала ирония, но он не мог ответить так же. Опять не мог…
— Я... — начал было он, но слова застряли в горле.
— Ты что, опять собираешься оправдываться? — перебила его Катя, сжав губы в тонкую линию. — Степан, если бы ты только выполнил свои обязанности, возможно, и Мелешко был бы уже найден, и материалы твои вернулись бы к тебе. А не лишали бы меня домашнего отдыха, а таебя теплого кабинетика.
Он почувствовал укол в сердце. Её прямолинейность всегда поражала, но сейчас она была как нож. Неумолимый и справедливый.
— Я уже доложил Корнейчуку, что есть зацепка, — произнёс он, стараясь звучать убедительно. — Только Корнейчуку, похоже, от этого ни холодно, ни жарко.
— Зацепка? – Катя приподняла бровь.
— Да. Предположительно, он в «Парфеноне». Сам лично его не видел, но есть ощущение, что он там.
— И что с этого? — спросила Катя, её тон стал ещё более язвительным. — Предполагаешь, что мы будем искать его по твоему наитию? Существуют стандарты работы, Степан! Процессуальные требования правоохранительной деятельности. Слышал такое? Или в твоем детском саду обучали иначе?
И тут его опять пытались уличать, воспитывать, мордовать. Как же все это надоело. До жути, до скрипа зубов!
— Я знаю, — вместо ответной колкости тихо произнёс он, опуская взгляд. — Просто... это не так просто, как кажется. Не в этот раз. Я... я не могу просто взять и...
— И что? — прервала его Катя, её голос становился всё громче. — Не можешь просто взять и сделать свою работу? Именно потому, что ты не слушал моих советов, у нас не раскрыты дела! Мы теряем время, а ты упускаешь возможности. Напомни, сколько своих материалов ты сдал благодаря мне? А?! И сколько ты просрочил только лишь потому, что я была в отпуске или заняты своими «срочками»?
Степан ощутил, как его лицо горит. Каждый её упрёк проникал в него, как шипы. Он, как и прежде, не знал, как реагировать, и это лишь добавляло неуверенности. Но Катя опять была не права. Ему нравилось ее активное вмешательство в его работу, потому что ему нравилась она. И найти иной, более брутальный способ удержать ее внимание у него пока не получалось.
— Я пытаюсь, — выдавил он наконец, хотя и чувствовал, что это звучит слишком слабо.
— Пытаешься? — повторила Катя, её голова слегка наклонилась, как у хищника, готовящегося к прыжку. — Ты должен не просто пытаться, а действовать! У нас есть обязанности, которые мы обязаны выполнять. Нас всего четверо, на весь отдел, если ты забыл. И как только один сливается, остальные начинают страдать. В этот раз слился ты, теперь страдаем мы. Я страдаю. Пока идут эти дурацкие манифестации, нас не трогают. Но как только все закончится…
— Я знаю, — резко прервал ее Степан, чувствуя, как внутри него новой волной нарастает злость. — Но иногда кажется, что никто не понимает, что…
— Что? Что у тебя свои методы? — перебила его она, её голос стал холодным. — Ты не в одиночку работаешь. Мы команда. А ты ведёшь себя так, будто всё знаешь лучше. А это, уж прости, совсем не так.
Степан взял время на раздумья, прежде чем ответить. Он не хотел, чтобы их разговор превратился в ссору.
— Команда… — попробовал он на вкус произнесенное Катей слово. —
Катя на мгновение замерла, разглядывая его и все пытаясь распознать, что же в нем изменилось, затем произнесла мягче:
— Степан, ты не можешь всё контролировать. Порой нужно доверять другим. Я знаю, что ты переживаешь из-за своей неудачи, но если мы объединим усилия, у нас всё получится.
Он поднял взгляд на неё и увидел, как её выражение лица меняется. Власть злобы уступила место пониманию.
— Если бы я мог тебе кое в чем довериться…
Катя кивнула, и в её взгляде появилась искра надежды.
— А ты попробуй.
Степан колебался.
— Давай начнём с чистого листа, — предложила она. — Если у тебя есть новая информация, давай работать вместе. Поможешь мне. Ведь теперь мне поручено найти гражданина Мелешко. А я готова помочь тебе.
Степан почувствовал, как его заглушенная уверенность начинает пробуждаться.
— Спасибо,— сказал он, искренне. — И прости.
— Ладно уж, — ответила она с лёгкой улыбкой. — Мы на одной стороне. Надо это помнить. Нельзя идти вслепую и ложиться под каждый приказ Корнейчука. Это добром может не кончиться.
Степан неуверенно согласно кивнул, но его глаза теперь неотрывно смотрели прямиком в глаза Кати, и это вызывало в нем необыкновенный восторг.
Подполковник Корнейчук в это самое время, стоя у окна кабинета и наблюдая за вымершей улицей, сопоставлял детали несуразного рассказа старшего лейтенанта Бакулина и фрагменты докладной записки, рапорта участкового и доклада дежурного после событий, разворошивших привычный ритм жизни ресторана «У Гиви». И чем дольше он сопоставлял, тем больше параллелей находил и тем четче ему представлялась тонкая, едва нащупанная меж ними взаимосвязь.
— Разве можно бросатьвызов ускорению свободного падения? Или, быть может, вы думаете, что вопросинтенсивности усилий разрешает любую задачу, неподвластную прежде?
- 25 -
Подготовка межпространственного перехода — это не техническая процедура. Это священный, почти сакральный, ритуал. Не магический даже, экзистенциальный. Тот, кто хоть раз пытался шагнуть из одной реальности в другую, знает — пространство не терпит насилия. Оно сопротивляется. Сначала отстраняется, не вступая в контакт, потом сжимается, как мышца под скальпелем, принимаясь вибрировать на частотах, недоступных обычному слуху, словно шепча предупреждения на языке, который нельзя понять. Нельзя открыть дверь на языке формул и заклинаний, только почувствовать. Что, в общем-то, почти одно и то же. И Ментор чувствовал. И всегда чувствовал. Воспринимал, ощущал, осязал его. Даже сейчас, стоя в центре своего дома, где время текло не линейно, а спирально, наматываясь на ось собственных вариаций, он ощущал, как воздух вокруг становится гуще, вязче, насыщеннее — не кислородом, а возможностью. Вариантами альтернатив.
Межпространственный туннель не строят. Его приглашают. Как гостя, которого не ждешь, но которому не можешь отказать. И встречаешь его как порывы ветра перед грозой – с радостью, но настороженно. Иная реальность всегда вызывает внутреннюю дрожь, благоговение, даже инфернальный страх. Потому что с началом масштабирования все меняется, и первоначальная аффирмация создателя тоннеля плавно трансформируется в меланхолию утраты. Истончения себя, исчезновения самости, схлопывания внутрь сознания, и далее – пустота. Сделать с этим ничего нельзя.
Потому что для сотворения инореальности не нужны устройства — никаких тебе резонаторов на основе квантово-запутанных кристаллов, генераторов фазового сдвига, стабилизаторов топологической целостности, ничего подобного. Нужны намерения. Чёткие, предельно концентрированные как лезвие. Спокойные, как глубина. Проработанные, проступающие текстурой под светотенью. И, парадокс, одновременно гибкие, как тень, скользящая по стене в предутренний час.
Ментор знал: малейшая дрожь в воле, тончайшая трещина в концентрации — и туннель схлопнется, не успев пробудиться, или, что хуже, родится искажённым. Ведущим вовсе не туда, куда задумано, а в карман реальности, в боковое ответвление, где время течёт вспять, а причинно-следственные связи так запутаны, словно нити в клубке, который разматывает слепой и настойчивый в своем упорстве кот. Потому что туннель не вёл. Он — позволял. Позволял сознанию, отягощённому тяжестью выбора, соскользнуть с привычной фазовой пространственно-временной плоскости и, подобно капле дождя по наклонному листу, мягко, без сопротивления, перетечь в иную конфигурацию реальности. Туннель, принимая, впуская, в свою очередь тестировал волю входящего. Насколько проникающий в него готов. Готов к последствиям, к возможным угрозам, потерям, готов поступиться если придется. В отсутствие ясного понимания физики и запредельной геометрии за первым шагом могло последовать все что угодно. Входящий должен был, обязан это понимать. Понимать и принимать. Поэтому твердость его воли была важна как никогда. Только существо с твердыми намерениями, осознающее и себя, и необходимость своего выбора, пропускалось внутрь. Чего — было уже не так уж важно. Внутрь того, куда оно стремилось попасть.
Возможно, тестированию подвергалась не только воля. Весь морально-волевой, когнитивно-этический набор индивидуальных характеристик. Но точно этого никто сказать и подтвердить не мог.
Он начал с настройки и юстировки перехода. Не механической — ментальной. Каждая грань этого сверкающего всеми цветами радуги эфемерного кристалла требовала настройки не частоты, а состояния. Первый — на принятие неопределённости. Второй — на удержание парадокса. Третий — на готовность отпустить контроль в самый критический момент и предоставить тоннелю право и возможность самостоятельного функционирования, автоподдержания активности и компенсации любых возможных противофаз. Это было похоже не на работу инженера, а на медитацию воина, который знает: в решающий миг побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто пуст, холоден и свободен. Но главное пуст. От страха. От неуверенности. Пуст от желания победить. Пуст даже от самого себя, от инстинктов и страстей. Только в такой пустоте может возникнуть мост между мирами — не конструкция, а возможность. Не путь, а разрешение пройти.
Ментор не шагал — он разрешал себе быть перенесённым. Не через расстояние. Через состояние. Через осознание того, что пространство — это не контейнер, в котором мы находимся, а язык, на котором говорит сама возможность существования. И сейчас этот язык менял диалект.
Воздух, ещё недавно пахнущий костром и угольной пылью, озоном резонирующего пространства, начал меняться. Сначала — едва уловимо: исчезла металлическая нота, растворилась вязкая тяжесть гнетущего дня. Затем — отчётливее: потянуло солью, йодом, влажным деревом, чем-то тёплым и пряным, отстраненно знакомым, как воспоминание о сне, который снился в детстве и остался в памяти на всю жизнь, возникающий иногда из небытия. В воспоминаниях о котором зрительные образы поменялись местами с обонянием и осязанием.
За спиной, за окном, где-то там, за горизонтом, за низкими и темными холмами, город жил своей жизнью — индустриальной, серой, упрямой. Комбинат неизменно выдыхал «лисий хвост», который, клубясь и раздаваясь в размерах, хищно тянулся к горизонту, словно пытаясь дотянуться до незримого края. Ментор усмехнулся про себя: люди думают, что дым это отходы. А он — сигнал. Маркер. След, который оставляет реальность, когда её слегка… сдвигают. Каждый выброс, каждый всплеск электромагнитного фона, каждый резонанс в подземных коммуникациях — это не шум. Это язык. Язык, на котором говорит ткань бытия, когда её тревожат. И Ментор учился этому языку годами. Не в институтах, в тишине ночных бдений, год за годом, век за веком, в напряжённом вслушивании в гул земли, в звон воды, в писк струны из луча солнечного света. Проводя часы и дни в наблюдении за тем, как тени вытягиваются навстречу солнцу, а не бегут от него, как марево горячего от бешеного зноя асфальта оседает на него кристаллами льдистого снега. Как крадущийся рассвет, передумав, возвращает мглу и полночный мрак предгрозовому дню.
Трепещущее на месте канувшей в бездну двери фантомное марево, струящееся к рвущимся краям огненными всполохами, настороженно наползало, надвигалось, поглощая и свет и тьму на своем пути.
Теперь, когда резонаторы были «настроены», наступила фаза стабилизации. Параметры входа вполне соответствовали фигуре Ментора. Генерация фазового сдвига, индуцируемая где-то в районе мозжечка, заработала с тихим, почти неслышным гулом — не звуком, а вибрацией, которая проходила не через уши, а через кости черепа, через кровь, протекая через саму структуру восприятия. Пространство в просторной гостиной начало… мерцать. Не как изображение на старом экране — как воспоминание, которое пытается стать явью. Воздух стал преломляться, подобно воде под лучами солнца, но не создавая радуги, а создавая разрыв. Не дыру, портал. Не проход, приглашение.
И он принял приглашение. Медленно обойдя стол, Ментор сделал шаг вперёд. Не физически. Он просто реализовал свое намерение шагнуть. В межпространственных переходах тело следует за сознанием, а не наоборот. Он представил точку назначения, хотя никогда там ранее не был. Просто нужно было представить любое подходящее помещение, обладавшее признаками, отвечавшими намерениям. Релокация сама воссоздаст условия, отвечающие намерениям. И масштабирует их таким образом, чтобы и принимающая сторона не испытывала дискомфорта от пространственных эволюций.
Итогом всех манипуляций была инореальность, физически не существующая, а, подобно сверхтяжелым трансактинидам, существующая в микроскопическом временном отрезке как возможность, сжатая в пространстве и растянутая во времени. В ином секторе фазовой реальности, где география подчиняется не координатам, а смысловым, сущностным связям. Где стены были не преградой, а мембраной. Где расстояние измерялось не километрами, а степенью волевого упреждения между теми, кто пожелал встретиться лично.
Туннель отозвался, утробно вибрируя. Не звуком — ощущением. Как будто кто-то невидимый взял его за руку, не чтобы вести, а чтобы подтвердить - путь открыт. Ментор почувствовал лёгкое головокружение, но опять же не от движения, а от множественности, многовариантности. Это особое, непривычное состояние. Мозг не сразу способен оперировать многовариантным пространством. На миг он увидел себя со стороны: человек в потонувшем во мраке доме, делающий шаг в мерцающую, жирно чавкающую пустоту. И следом, но почти одновременно — человек, уже идущий по песку, кристально белому, искрящемуся, которого нет и не могло быть на континенте. И одновременно — человек, ещё не решившийся сделать этот шаг. Три состояния. Три версии реальности. И все истинны. Все в своем триединстве сосуществуют и являются следствием общих первопричин. В этом вся суть перехода: не перемещение из точки А в точку Б, а разрешение существовать в нескольких точках одновременно, пока не произойдёт коллапс волновой функции выбора.
Он шёл. Или скорее его вели. Или он позволял себе быть ведомым. Коридор туннеля не имел стен в привычном понимании. Скорее это было пространство, сотканное из намёков, из отблесков, из эха чужих мыслей и собственных воспоминаний. Мимо проплывали образы: город в дожде, лицо почтальона, комбинат на рассвете, строки кода на экране, тень, отделившаяся от предмета и пошедшая своим путём. Это не были галлюцинации. Это были маркеры, точки привязки, которые не давали сознанию раствориться в многомерности. Ментор цеплялся за них взглядом, как альпинист за выступы скалы, зная: стоит отпустить и потеряешь не направление, а себя.
Время в туннеле текло иначе. Не быстрее, не медленнее — иначе. Оно не было линейным потоком. Оно было… струящейся складками тканью. И Ментор чувствовал, как его собственная биография вплетается в эту ткань, как нить в гобелен, где узор ещё не проявился полностью. Он видел отрывки возможных будущих: вот он возвращается в кабинет — но кабинет пуст, и на столе лежит записка, которую он ещё не написал. Вот он говорит с коллегой — но слова звучат на языке, которого он не знает, и всё равно понимает. Вот он стоит перед выбором, и делает не тот, что логичен, а тот, что необходим. И каждый из этих отрывков был одновременно и реальным, и потенциальным, и уже прошедшим.
И тогда он понял: туннель не просто средство перемещения. Он одновременно и инструмент настройки. Он не переносит из одной точки в другую. Он перестраивает. Меняет фазу. Сдвигает угол восприятия. Готовит к диалогу не как к обмену информацией, а как к со-творению реальности. И Ментор позволил этому процессу продолжиться. Не сопротивлялся. Не контролировал. Просто был. В этом был ключ. В этом была защита. Теневая защита.
Свет тоже трансформировался, степенно превращаясь из рассеянного, серовато-зимнего, пробивающегося сквозь плотную облачную дымку в мягкий, золотистый, льющийся прямо сверху, отбрасывающий резкие короткие тени, подчёркивающие объём, глубину и фактуру.
Второй шаг, третий, пятый.
Иллюзорный коридор начал сужаться, прижиматься к плечам, касаться рук. Не физически опять же, ментально. Витающие неопределенные образы стали тусклее, вибрация чётче, ощущение множественности сосредоточеннее. И вот впереди принялся концентрироваться свет. Сначала не яркий, не ослепляющий, а мягкий, как свет лампы в тумане. И за этим светом обозначился неясный контур. Дверь? Окно? Граница? Ментор не знал. И не хотел знать заранее. Он сделал последний шаг, уже не ногой, а волей. И туннель, выполнив свою задачу, мягко затянулся за его спиной, не оставляя следа, не оставив выбора сейчас же вернуться тем же путём. Потому что обратный путь это всегда новый путь. И это условие тоже часть защиты.
Наконец, туннель завершил свою работу. Не схлопыванием, не каким-то магическим преобразованием, а растворением. Как сахар в чае, он не исчез, а стал частью иного. Ментор ощутил под ногами не бетон, не металл решётки, а тёплую, погружающую в себя слегка шероховатую поверхность — дерево? камень? — и понял - он прибыл.
Песок. Белый, горячий после уходящего полуденного зноя, он широкой полосой раскинулся направо и налево, куда хватало взгляда, и, упиваясь накопленным жаром, погружался в нескольких шагах впереди в пенящийся океан. Размеренно накатывавшиеся низкие волны лизали песчаный берез, оставляя то там то тут раковины, щепки или сдернутые со дна бурые водоросли.
Ментор просто стоял, прищурив глаза, принимая новую реальность, новый мир, впитывая запахи, краски затухающего дня, наполняясь теплом и светом. Это было неописуемо хорошо. И неожиданно. Последний, и единственный доселе, раз он пользовался тоннелем более полста лет назад, накануне страшной, невиданной по жестокости войны. Когда стало понятно, что мир ждет неописуемый ужас, который на долгие года вселится в душу каждого сопричастного, и далеко не каждый получит шанс пережить этот кромешный опыт, возникло желание все исправить. Без плана, без намека на выбор, просто убежденность в необходимости последней попытки. Однако попытки ни к чему не привели. И не только потому, что такой же ментор, к которому Степан Ильич проник по тоннелю на другой континент, не захотел, не увидел, не счел нужным. Было понятно, что его не том другом континенте последствия планетарной схватки вряд ли достанут и коснутся. Скорее, мир был не готов. Не желал. Напротив, шел, рвался вперед к намеченной цели самоуничтожения. Сорвался с извилистого пути и летел вниз, набирая скорость. Мир нуждался и в таком опыте. Это как обучение болью. Через инстинкты. Через память прошлых неудач. Наверное, человечеству дано, предписано свыше, идти вперед, теряя части себя, рассыпаясь и собираясь вновь, зализывая обугленные раны. Но даже тогда, вдыхая подступающую гарь предстоящих сражений, он понимал – это еще не конец. Развилка, поворот, тупик. Но не окончание жизни. Сегодня же такой уверенности нет.
Заслышав позади себя какой-то новый звук, Ментор медленно повернулся.
Шагах в двадцати, под тенью склонившейся пальмы, на ротанговом стульчике рядом с таким же плетеным столиком нежился, зарывшись ступнями в песок, невысокий, смугловатый человечек. Удерживая улыбку на сморщенном и обветренном лице, он пристальным колким взглядом всматривался в непрошенного гостя.
Позади сидящего, скрываясь в прибрежных зарослях цветущих бугенвиллий, осторожно выглядывала плетеная, с остроконечной крышей, лачуга. На невысоком и ничего не ограждавшем кособоком заборчике из деревянных кольев нежились сорванные диковинные фрукты. При этом, не взирая на явную и исключительную отчужденность этого места от хижины не тянуло ни заброшенностью, ни опустошением. Скорее, веяло умиротворением, даже сакральностью. Очевидность прямого и умышленного выбора свидетельствовала о стремлении единения с природой, а не о прозябании и отсутствии возможности что-то изменить.
Ментор не спеша направился в его сторону. Остановившись перед ним так, чтобы его тень не касалась сидящего, приложив руку к груди, сдержанно и с достоинством поклонился.
— Приветствую тебя, мастер Нгуен. Рад видеть в добром здравии.
Человечек, продолжая приветливо улыбаться, в ответ молча кивнул и жестом указал справа от себя, на незамеченный ранее ротанговый стул. Или появившийся незамеченным.
Пока Ментор с легким кряхтением опускался и устраивался на стуле, к ним неслышно подошла смуглая стройная девушка-подросток, в короткой белоснежной тоге, и переставила с подноса на столик кувшин, две умело выточенные деревянные кружки и глубокую миску с фруктами. Пока ментор любовался удивительной резьбой, исполненной по неидеально вышкуренной поверхности кружек, девушка скрылась в лачуге.