Центр принятия и адаптации
…Она САМА не хочет жить со мной! Она любит только тебя. И то я и в этом сомневаюсь…
…Это неправда. Ты просто не даешь ей возможности показать свои чувства. Когда в последний раз ты занимался с нами сексом? Ты уже и сам не помнишь…
Тео запнулся.
…Я помню…
Тео замолчал. А Федор почувствовал, как он напрягся, пытаясь подавить свои воспоминания. В обычной ситуации он постарался бы отвлечься, переключиться на звуки, на ощущения в теле, дать Тео пространство. Но сейчас из-за расстройства и волнения от их ссоры он не мог ничего с собой сделать – образы и ощущения Тео вспыхивали в голове у них обоих.
Он смотрел воспоминание Тео: они на Озере, в толпе. И чувствовал энергию от громкой музыки, вибрацию во всем теле. Что это за день? День прощания?
В его памяти этот день остался другим… Тяжелым, с ужасной болью в висках и тошнотой.
Он почувствовал, как Тео пьет какой-то коктейль и расслабляется от ощущения жары внутри. Как Тео держит за руку Риту – совсем не так, как это делает Федор, не нежно, а крепко и требовательно, и как она в ответ сжимает его пальцы до боли в костяшках…
У самого Федора почти не было воспоминаний об окончании того дня. Он думал, что они оба отключились, и гадал, как они попали домой.
Но у Тео эти воспоминания были. Федор увидел глазами Тео, как они пришли домой. Как включился свет. Как он целовал Риту, засовывая язык ей в рот. Как она смотрела ему в глаза не моргая. Она не улыбалась. Она всегда нежно улыбается, когда смотрит в глаза Федору.
Федор одновременно злился и возбуждался.
…Перестань, я не хочу, чтобы ты это видел!..
Голос Тео звучал сдавленно, но он сам не мог отвлечься от своих воспоминаний.
Рита легла на кровать прямо в одежде. Федор не мог припомнить, чтобы она садилась на кровать в одежде. Тео раздевал ее и то целовал, то кусал каждую оголенную часть тела. Он перевернул ее на живот, как вещь, и раздвинул ноги. Она была такая мягкая и горячая и не делала вообще ничего. Но когда он вошел в нее, она стонала. Не так, как обычно, а прерывисто и очень высоким голосом. Почти пищала. Тео сжимал ее с такой силой, которую Федор никогда в них не чувствовал. А потом он кончил и упал на нее.
…Федя, перестань, пожалуйста, хватит!..
Рита дрожала под весом Тео, и Федор сам начал дрожать. Тео неуклюже поцеловал ее в щеку. Она была мокрой. Тео отключился.
* * *На верхнем берегу Озера между тротуаром и беговой дорожкой стоят лавочки и качели. Воздух стал совсем темным, горожан видно, только пока они держатся под нимбами фонарей. Бегун, одетый во все фиолетовое, с белой повязкой на голове, резко разворачивается и бежит в лес. Он бежит сквозь кусты, по жухлой траве, проваливается в ямы, но очень быстро, не останавливаясь и не обращая внимание на то, что его аккуратный костюм цепляется за сухие ветки. Он бежит и бежит, пока не выбегает на полосу земли, зачищенную от растений, и не врезается в толстую стеклянную стену. Ночью ее совсем не видно, несмотря на то что на ней уже появились граффити. Федор больно ударяется плечом и падает на сухую землю под стеной. Он встает, делает пару прыжков назад и ударяется еще раз. ЕМУ так больно где-то в районе ребер, что он перестает ощущать присутствие Тео.
Впервые в жизни он по-настоящему злится на то, что принял его и пустил в свое сознание и в свое тело так глубоко.
* * *Молчание перед «Закатом».Как Светло-зеленые уничтожают дух ГородаЯ не знаю, как долго будет доступна эта статья, сколько человек успеет ее прочитать, у скольких человек вообще есть доступ к городскому интернету. Это не так важно. Когда-то количество прочтений текстов служило индикатором успешности авторов. Журналисты стремились, чтобы их тексты прочитало как можно больше людей. Часто в текст была встроена реклама. Иногда даже гонорар автора зависел от количества прочтений. Потом это стали считать нарушением этики…
Я зря трачу столько времени на рассказы о прошлом. Возможно, блог будет доступен несколько часов, а то и несколько минут. И если кто-то и наткнется на этот текст, ему придется потратить часть этого времени на исторический экскурс. Хотя… Это может и спасти текст. Воспоминания. Они же так важны сейчас.
Этот текст – воспоминание.
Свобода высказывания никогда не была выгодна власти. Но журналистам во время моего взросления все-таки жилось легче. Они знали, что их тексты востребованы, даже если сталкивались с давлением. Теперь же журналистику фактически запретили. Вы скажете: мы с утра до вечера слушаем Городское радио. Но о чем там говорят? Журналистам просто не о чем говорить. Они отрезаны от внешнего мира. Большинство локальных тем под запретом. Способы распространения информации сократились до минимума.
Я не отрицаю конец света (простите, но я просто физически не могу использовать дурацкие эвфемизмы Светло-зеленых). Я не отрицаю конец света. Это было бы сумасшествием. Я чувствую его. Я чувствую, что с каждым днем дышать чуть-чуть сложнее, как будто я ночью поднялась в горы. Я каждый день засекаю, на сколько выходит солнце над куполом. (Вчера «условно световой» день продлился 5 часов и 47 минут. Еще прошлым летом световой день длился до 13 часов.) Я вижу, что произошло с растениями. Я хотела бы видеть, что происходит с другими городами.
Мы столько лет боролись за то, чтобы жить в свободном пространстве. Мы гордились нашей системой. Нашим подходом к управлению. Тем, что голос каждого учитывается. Тем сложнее мне признавать, что в конце концов все идеалы, в которые мы верили, оказались преданы.
Сколько всего нам сейчас нельзя делать, и у нас даже нет возможности оспорить эти запреты. Да, руководство города настаивает, что признанную политику поддержало большинство. Что ж, доверимся опросам.
Но, во-первых, большинство не значит все. Диктатура большинства тоже диктатура.
Во-вторых, насколько это мнение устойчиво? В каком состоянии люди отвечали на вопросы? Возможно, если бы прошло больше времени или у нас было больше информации, мы могли бы сделать другой выбор?
Принятая политика не предполагает обратного движения.
Мы уже не можем открыть купол. Это будет слишком рискованно.
По крайней мере, так они считают в мэрии.
Мы уже не можем отказаться от стратегии «продления жизни», потому что борьба за выживание будет требовать ресурсов, которых у нас больше нет.
По крайней мере, так они говорят.
Но главная проблема не выбор, который мы сделали, а решение не обсуждать этот выбор после того, как он был сделан. И, как следствие, не обсуждать все выборы, которые проистекают из этого выбора. И, как следствие, не обсуждать наши личные переживания. Потому что они могут пойти вразрез с «Решением» и сломать общий «Фокус».
Два раза в неделю я встречаюсь с психотерапевткой. Сейчас их принято называть консультантками. Но раньше это были психотерапевтки или психиатрки, и они помогали людям с ментальными проблемами.
Даже в ее кабинете я вынуждена скрывать свои настоящие чувства.
Мне не сложно. Я могла бы это делать. Я могла бы не писать в блог, потому что прекрасно знаю, что скоро его закроют и что у меня будут проблемы.
Но мне больно, когда я думаю о том, что свои чувства вынуждена скрывать не только я, но и другие персоны. И у многих нет возможности и сил сказать о своих чувствах открыто даже на встрече с психотерапевткой.
Ничто не поддерживает в минуты страха так, как ощущение, что то же самое переживает кто-то еще. Мы потеряли не только свободу. Мы потеряли чувство общности. И пусть мы еще живы и должны жить по законам, – принимая то, что с нами случится, и адаптируясь к этому, мне не стыдно сказать, что я плачу.
Не о планете. Не о городе. Не своей жизни.
Но о нашем сообществе, которого в последние годы, месяцы, дни нашей жизни мы оказались лишены из-за нелепой политики молчания.
Автор: Алиса Л* * *Он пришел первым… на встречу? на собрание? на совещание!
Но не мог не представить на секунду, что могло бы случиться, если бы он опоздал.
Все обратили бы на него внимание? Какое? Раздраженное или радостное? Посмотрели бы молча? Или заговорили? Или, наоборот, не подняли бы головы, когда он поздоровался?
А что, если они думают, что он приходит первым, потому что хочет казаться максимально равным? Настолько равным, что даже чуть-чуть хуже остальных.
На самом деле он хочет контроля. Столько, сколько сможет получить, встречая входящих, как будто он хозяин, а они гости, хотя все понимают, что это не так. Хотя бы потому, что приходят они не к нему домой.
Он называет себя про себя, в своей голове то есть, эм-м… «the last mayor». Как будто это название книги… Или, еще лучше, фильма. И на афише он стоит в полный рост, наполовину одетый в свой уютный бежевый спортивный костюм, а наполовину во что-то вроде формы спасателя или костюма супергероя. Для такого костюма ему пришлось бы сбросить килограммов 15… Или в слегка рваной белой футболке, мокрый от пота, легко раненный, а его длинные кудрявые волосы чуть-чуть развеваются на ветру. Хотя, когда эти клише мелькают у него в голове, ему становится жарко от стыда, несмотря на то что их никто и никогда не увидит. Совершенно точно. А может, не только от стыда, но и от удовольствия? Еще жарче. На этот раз действительно от стыда.
До того как вступить в должность, Мэр очень редко встречался с коллегами очно. Коллеги встречались очно только неформально, а это могло повредить карьере, особенно в городских институциях, особенно для претендентов на узловые должности. Он ценил службу больше неформальной социализации.
Но, к отчаянию Мэра, после закрытия Купола спутниковая связь пропала, а восстановить стабильный проводной интернет так и не получилось. Не удалось, не вышло, не смогли… А кто не смог?
К тому же Мэр сам назвал одним из принципов подготовки к Закату «Сплочение». Личные совещания с коллегами удачно встраивались в этот принцип. И он его ненавидел. Он сам сказал это «сплочение» во время очередного мозгового штурма, чтобы поддержать остальных, показать им, что «сказать глупость не стыдно». Но Министерство коммуникации взяло это в работу.
Мэр был Мэром недавно, но некоторых коллег знал давно. От этого было еще более неловко. Они были его соратниками по партии Светло-зеленых, которая инициировала внеочередные выборы после Известия. Ну как и положено действовать оппозиции в критических ситуациях. Но к власти они пришли совершенно неожиданно для себя, сменив партию Темно-зеленых. Которые, кстати, как будто специально провалили кампанию? Хотя их кампании всегда были… ну… не очень убедительными. Так можно сказать.
Мэру было очень неуютно видеть старых коллег лично – их тела, их одежду, понимать, какого они размера… Иногда даже чувствовать их запахи! Как будто он узнавал их секреты… Залез к ним шкаф. Или в личную переписку.
Такую степень близости Мэр переживал только в семье, в детстве. И еще тогда он решил, что, когда вырастет, будет жить соло. Он так уставал от всех этих переживаний близости, что даже официально расстался с родительской семьей после своего двадцатитрехлетия. Хорошо, что они не стали делать из этого драмы. Хочешь быть отдельным человеком – пожалуйста. Спасибо!
Зато, когда совещания проходили продуктивно и Мэр был в хорошем настроении, он действительно чувствовал с коллегами что-то немножечко похожее на сплочение. Как он понимал это слово. Мог даже, провожая их, пожать кому-то руку или дотронуться до плеча.
Но когда совещания проходили плохо, он раздражался и ему было абсолютно невыносимо находиться с кем-то в одном пространстве. После плохих совещаний он старался поскорее попасть домой, чтобы принять душ и смыть с себя ощущение близости этих неприятных, нерешительных и глупых людей, с которыми не хотелось даже дышать одним воздухом.
* * *Мэр пришел на совещание первым, в полной темноте, включил весь свет и расставил разноцветные пуфы в круг. Собственного офиса у партии Светло-зеленых никогда не было, а предыдущие составы Мэрии работали из домашних офисов.
Собрания Мэрия проводила в школе. Школа, которая осталась под Куполом, была очень маленькой: спортивный зал, бассейн, театральный класс, класс искусств, медиатека и игровые комнаты. Часть детей, конечно, ходила на занятия. Это настоятельно рекомендовала и Мэрия – ради, кхм… «Сплочения» и… кхм-кхм… «Ритуалов». Из-за этого в будние дни в классах кто-то постоянно был, но Мэру удалось договориться со школьным советом о помещении по утрам.
Первыми (после Мэра, конечно) в кабинет зашли Министрка пригородов. Мэр знал их меньше других, потому что они были из партии «Зеленые пригороды». Ему пришлось пригласить их в Мэрию, когда стало очевидным, что быстро расширить и поднять Купол так, чтобы он закрывал высотные окраины и протяженный частный сектор, невозможно. А решение отрезать их от Города вместе с жителями не очень согласовывалось с ценностями партии, сформулированными в явном виде во время предвыборной кампании. Это была ошибка, так иногда думал Мэр, и эта мысль тоже поднимала температуру его тела на полградуса как минимум.
В итоге в качестве полумеры желающим было предложено переселиться в Город, и Министрка представляли в Мэрии интересы этих людей. Каждый раз, когда они виделись, они требовали от Мэра что-то новое для переселенцев – то помещений, то продуктов, то занятий. Это звучало вполне деликатно, но все равно казалось, что они… ну… не намекают… не думают даже… но где-то в подсознании (сами не признаваясь себе в этом) считают его политику дискриминирующей. Она, безусловно, такой не была! Ни в чем! Мэрия делала все, что могла. И для всех. Ну… Скорее всего…
Но, может быть, где-то в подсознании и сам Мэр все-таки чувствовал (хотя если бы он действительно осознал эту мысль, то точно свалился бы с лихорадкой), что многие жители пригородов до Известия не очень-то хотели жить в Городе. Они уезжали отсюда, чтобы жить в большем комфорте и платить меньше налогов. Город был им не нужен. А теперь они решили приехать, когда он им понадобился.
Мэр действительно никогда не смог бы подумать такого. Но его любовь к Городу как вирус заражала всех, кто проводил с ним больше получаса. Так что и эта мысль, о не совсем городских жителях, которым нужно помогать, распространялась по воздуху с каждым выдохом Мэра и чувствовалась даже после его ухода, как сладкая, но провоцирующая головную боль нота в шлейфе парфюма.
* * *– Надо бы поговорить с Министркой транспорта о дополнительных парковочных местах для велосипедов. Мне пришлось идти пешком.
– Но у вас же нет велосипеда.
– У меня нет велосипеда, потому что я не умеем на нем ездить. Я бы завели его и научились, но я этого не делаем, потому что все равно не сможем оставлять его вне парковки. Всем почему-то нужно куда-то ездить. У моей соседки недавно украли велосипед, который ей достался от дедушки.
– Надо действительно поговорить с Министркой транспорта. Может быть, нам нужно брать в аренду какое-то количество велосипедов на нужды Города пару раз в неделю.
– Но нужно для этого расширить велопарковки. Представьте, если у нас украдут арендованные у жителей велосипеды.
– Вы правы. Давайте я запишу эту проблему на доску, чтобы мы не забыли вернуться к ней, когда все соберутся.
Мэр уже чувствовал и истощенность, и раздражение, хотя сегодня они и не начали разговор с проблем переселенцев. Возможно, его эмоции были связаны не с требованиями Министрки, а с их личностью? Это не имеет никакого смысла, но он, как всегда, попробует его найти и устанет еще больше. Мэр, конечно же, ходил на консультации в Центр принятия и адаптации. Даже там он очень старался подавать пример спокойного и сдержанного поведения. Все им восхищались, это было довольно приятно, но тоже отнимало энергию. Так что даже на искренний разговор о коллегах у него не оставалось сил.
Совещание началось не вовремя – как обычно. Последней пришла Министрка транспорта. Единственный электрошаттл остановился, и она, как ответственный руководитель, не смогла просто выйти и пройти остаток пути пешком, а пошла звонить сотруднику своего департамента, чтобы сообщить о поломке и поставить задачу.
Когда все расселись на цветные пуфы, Мэр попытался выпрямить спину и принять деловой, но расслабленный вид.
– Коллеги, спасибо, что собрались. Давайте начнем с самой неприятной темы. У нас три самостоятельных ухода за сутки. С этим нужно что-то делать…
* * *Лука пришел в школу после рассвета. По радио говорили о пользе легкого спорта. Он не хотел идти в школу, и никто его и не заставлял, если честно. Но он не хотел расстроить Ма. Они ходили на работу, они устроили его в школу, и, наверное, они ждали, что он будет ходить туда, да?
Поднимаясь по ступеням, он зажмурился, представляя, что еще спит. Но после последней ступеньки запнулся, чуть не упал, резко открыл глаза и вздохнул.
Это даже хорошо, что он в школе. Он может заняться своим планом, и Ма ничего не узнают.
Школа в Городе отличалась от школы, в которую он ходил в Пригороде. Но он немного стеснялся из-за того, что он новенький, и стеснялся спросить, всегда ли тут было так, или все изменилось после Известия. Он решил, что спросит когда-нибудь потом.
В школе не было уроков. Вообще никаких. Когда Ма привели сюда его и еще несколько детей из пригородов, им объяснили, как все будет работать, и провели экскурсию. Он тогда волновался – и в хорошем, и в плохом смысле. Потому что боялся, что попадет в новый класс. Но, может быть, он будет хорошим? А еще потому, что боялся за свои оценки – вдруг в новой школе он будет глупее всех… А вдруг не будет?
Ни классов, ни оценок, ни даже уроков – ничего этого в Городе не было.
Школа – это среда, сказала Менторка на экскурсии.
Ученики учатся сами.
Им задают вопросы, но не дают ответов.
Им предлагают инструменты, но не знания.
Менторка говорила очень медленно и как-то чрезмерно выразительно. Как будто они были из другой страны, а не из пригородов.
От волнения Лука не удержался и спародировал ее активную мимику. Ма строго расширили глаза.
Но вообще-то ему понравилось! Правда, жаль, что нет классов. Сам он вряд ли с кем-то познакомится. Но вдруг класс был бы плохим? Так что все окей. Супер. Так он сказал Ма.
Ма, конечно, расстроились, но старались не подавать виду. Им нравилась классическая школа, в которой он учился раньше, она была goal-oriented, воспитывала дисциплину. Но они старались ничего не сравнивать.
И он ради них тоже старался.
Когда он впервые пришел в школу, он еще не очень верил, что Закат реально наступит. Он себя хорошо чувствовал. Он думал, что паника пройдет и они вернутся обратно, домой, к Па…
Но сегодня он заметил, что очень устал. И, возможно, это не потому, что он встал рано. Потому что встал он не рано. Вот в старую школу действительно приходилось вставать в 6 утра, а тут можно вставать когда хочешь…
Лука шел в медиатеку.
Он все еще стеснялся заговорить, но кивнул Ментору, сидевшему в кресле под двумя включенными торшерами, и подал заявку на «географию или урбанистику?». Он точно не решил, потому что плохо разбирается. Он спешно взял еще один бланк и написал:
«Карты?»
Ментор ответил шепотом, что это классный интерес, и пошел к полкам.
Когда он вернулся, Лука еще раз показал второй бланк.
– Ты, наверное, визуал, да? – прошептал Ментор, улыбаясь глазами. – Почитай пока, а я поищу и принесу все, что найдется!
Лука сел в кресло в углу к небольшому столику. Рядом с ним, сидя на полу, ученик младше на несколько лет старательно перерисовывал иллюстрации из учебника по анатомии.
Лука начал листать книгу, даже не глядя в нее.
…Хоть бы нашлась карта Города! Хоть бы нашлась карта Города!..
* * *– Выглядите уставшей.
– Вас это смущает?
– Нет. Но хочется вас обнять. Хотите, я принесу вам чай?
– Я могу принести его сама, спасибо.
Артур – один из немногих клиентов, который ходил к Консультантке до Известия. Впервые он пришел еще во время ее стажировки после окончания курсов. То, что она видит его до сих пор, помогает ей. Хотя периодически, назначая следующую встречу, она говорит, что это должно помогать ему: «Когда мы переживаем такие масштабные перемены в жизни, очень важно сохранять что-то привычное и стабильное, не забывать о том, кем мы были…»
Он верит. Или делает вид, что верит.
Артур каждый раз садится на диван с таким видом, как будто целую неделю мечтал здесь оказаться. Консультантка совсем не уверена, что это так. Он играет роль успешного и всем довольного мужчины, чтобы поддержать окружающих. А нравится ему что-то в действительности или нет – он сам до конца не знает. И не факт, что узнает, эту проблему уже вряд ли нужно решать.
– Как ваша неделя? Как вы справляетесь?
За полтора года работы с Артуром они так и не смогли перейти на «ты». На вид ему лет 35–45. Но он всегда обращался к ней на «вы» с демонстративной галантностью, которую сложно не принять за флирт. Перейти на «ты» означало бы отказаться от этого и одновременно сделать шаг к близости. Близости Артур не допускал даже в отношениях со своей любимой Консультанткой, как он о ней говорил.
– Вы знаете, отлично!
Он с довольным видом начал осматривать кабинет, освещенный серым светом из панорамного окна, как будто был тут впервые, но не продолжил.
– Приятно это слышать. Если честно, я редко это слышу на работе. Особенно в последнее время… Вы уверены, что говорите искренне?
– На сто процентов!
– Кажется, неделю назад вы мне говорили, что все бессмысленно… – Может, не стоило об этом напоминать, но Консультантке стало любопытно. – Что изменилось?
Артур улыбнулся широко, как будто она сделала ему комплимент, и передвинулся на край дивана. Он всегда доверительно наклонялся вперед, когда хотел поделиться важной историей. А слушал, глядя в окно или в стену. На первых сеансах, которые еще были онлайн, Консультантку это фрустрировало. Казалось, что ему скучно, и она старалась говорить поменьше, даже если ей очень хотелось как-то отнестись к его словам.
Но в этот раз он был максимально включен. Он наклонился вперед, поставил локти на колени и пристально посмотрел Консультантке в глаза с преувеличенным выражением благодарности.
– Вы меня переубедили!
– Вы хотите сказать, что все-таки меня слушали.
– Конечно я слушал вас!
– В прошлый раз вы говорили, что все бессмысленно… А значит, и наши встречи, и все, о чем мы говорим, тоже…
– Ну, наши встречи не совсем бессмысленны, я не так выразился. Мне приятно вас видеть и проводить время с вами. Немного странно, правда, за это платить…
Это было неподобающей шуткой. Но ей почему-то не хотелось делать ему замечание.
– Давайте вернемся к вопросу: что такого произошло на этой неделе, что вы изменили свое мнение и жизнь больше не кажется вам бессмысленной?
– Конечно она бессмысленная! – Артур откинулся назад и ударил рукой по подушке. – Она бессмысленная, и всегда была такой, и меня это угнетало. Но во время нашего прошлого разговора я заметил, как вам страшно, и это помогло мне четче осознать, что скоро все закончится.
«Почему он сказал, что мне страшно? – подумала Консультантка. – Он должен бы понимать, что это проекция».
– К сожалению, да. Скоро действительно все закончится…
– Не к сожалению! Не к сожалению, а к счастью! К счастью, скоро все закончится!
На протяжении 18 месяцев они говорили о его апатии, но это была бытовая апатия – он не хотел решать проблемы в отношениях, расслабленно выполнял рабочие обязанности, не интересовался новостями. Но его раздражало в себе, что он не может активно вовлекаться жизнь, как «нормальные люди», он пытался над этим работать. В последние месяцы он фрустрировался еще сильнее, но она никогда не чувствовала в нем желания уйти.
– Артур, можете мне объяснить так, чтобы я поняла и смогла тоже за вас порадоваться?
Он улыбнулся снисходительно и доброжелательно одновременно.
– Но тут же нет совсем ничего сложного. Я даже был удивлен, что мы с вами никогда так об этом не говорили. Все бессмысленно. И все всегда было бессмысленно, вне зависимости от этого сраного Заката, которого все так боятся. Я лично всегда знал, что все бессмысленно. Но скоро все закончится! А это уже совсем другое дело! Представьте, что я занимаюсь сексом. Нет! Лучше не представляйте, это вас отвлечет… Представьте, что я иду в бассейн. Мне, по сути, нравится плавать, мне приятно чувствовать свое тело в воде, мне нравится атмосфера в бассейне поздно вечером, когда все уже спят. Я был там сто раз. Или двести. И я привык! Мне уже сложно получить от этого удовольствие, как раньше. А теперь я знаю, что смогу сходить в бассейн еще сорок раз в жизни, или двадцать, или десять… Ну, в общем, мы не знаем, сколько раз точно – но! Мне уже хочется получить максимум от этого похода, понимаете? Нет, это идиотский пример, лучше бы я рассказал вам про секс, как раз вчера я познакомился с очень классной персоной… Но я не хочу вас смущать.