Оценить:
 Рейтинг: 4.5

Антрополог на Марсе

Год написания книги
2012
Теги
<< 1 ... 10 11 12 13 14 15 16 17 18 ... 35 >>
На страницу:
14 из 35
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
Когда вы начинаете рисовать, старайтесь забыть, какой объект перед вами – дерево, поле, дом или что-то еще… Просто подумайте: здесь – небольшое преобладание голубого, там – розовая полоска, чуть в стороне – пятно желтого. Составив такое представление об объекте, рисуйте форму объекта в цвете, пока не перенесете на холст свое субъективное впечатление от увиденного.

Однако Стивен (если прав Кэссон), также как Хосе и Надия, в силу образовательных и невральных причин не обладал способностью «предварительной деконструкции», но это не значит, что он не мог быть хорошим художником.

Меня также интересовали взаимоотношения Стивена с другими людьми и прежде всего с теми учителями, которые опекали его. В Куинсмилле наибольшее внимание Стивену уделял Крис, но в июле 1987 года Стивена перевели в среднюю школу. Какое-то время Крис продолжал проявлять заботу о Стивене, встречался с ним в выходные, выбирался за город на этюды и даже ездил с ним в Нью-Йорк и Париж. Но в мае 1989 года обстоятельства изменились, и Крис почти перестал встречаться со своим подопечным. Оставшись без попечителя, Стивен почти потерял интерес к рисованию. Похоже, ему был нужен новый наставник, который смог бы «встряхнуть» его. Сам Стивен, казалось, не очень переживал, что Крис оставил его, и в тех редких случаях, когда они все же виделись, особо радостных эмоций не проявлял. Обычный ребенок, перестав контактировать с тем, кто долгое время о нем заботился, как правило, огорчается, тоскует по этому человеку. Со Стивеном ничего подобного не случилось.

Кристофер Гиллберг[179 - Гиллберг, Кристофер – современный шведский психиатр. – Примеч. перев.] в одной из своих работ рассказал об аутичном подростке, мать которого только что умерла. Когда этого подростка спросили о его чувствах, он спокойно ответил: «Не беспокойтесь, со мной все в порядке. Я страдаю синдромом Аспергера, а этот недуг делает человека менее восприимчивым к потере родных и близких». Стивен в такой ситуации, конечно, никогда бы так не ответил, но все же интересно было бы знать, не воспринял ли он расставание с Крисом с той же апатичностью, с какой пациент Гиллберга отнесся к кончине матери, и не является ли подобная апатичность его характерной чертой при общении с другими людьми.

Место Криса заняла Маргарет Хьюсон, ставшая литературным агентом Стивена со времени его съемки на Би-Би-Си и проявившая к нему повышенный интерес. Я впервые увиделся с Маргарет в 1988 году, когда приехал в Лондон в очередной раз. Вместе с ней и со Стивеном мы прогуливались по городу, предоставляя Стивену возможность порисовать. Стивен и Маргарет, положительно, ладили. Хотя Стивен, пожалуй, не был способен на глубокие чувства, он, казалось, инстинктивно тянулся к людям, а Маргарет, без сомнения, притягивала к себе. Она была не только энергичной, но и приветливой женщиной, поощрявшей способности Стивена к рисованию. К тому же она хорошо разбиралась в живописи и была знакома не только с ее историей, но и с техникой рисования. Она была вхожа в любое общество и имела много знакомых. Словом, Маргарет была тем человеком, которому было по силам помочь Стивену расширить круг его жизненных интересов.

Под влиянием Маргарет (которой помогал Эндрю, ее муж и коллега) Стивен снова усердно взялся за рисование, и в конце 1989 года вышла в свет его вторая книга рисунков, получившая название «Города». В этой книге впервые появились импровизации – порожденные воображением города, правда, представлявшие собой композиции из различных строений существующих городов. После появления этой книги Маргарет приучила Стивена рисовать красками, и вскоре он освоил эту премудрость.

По воскресным дням Эндрю и Маргарет нередко забирали Стивена на прогулки, предоставляя ему возможность порисовать, а потом приглашали к себе домой, где к ним за столом обычно присоединялась их дочь, одиннадцатилетняя Энни. Хьюсоны искренне привязались к Стивену, хотя и не были твердо убеждены, что он отвечает им тем же. Тем не менее они уделяли ему немало внимания и даже брали с собой в неблизкие путешествия. Так, они побывали вместе с ним в Солсбери[180 - Солсбери – город на юге Англии. – Примеч. перев.] и дважды на уик-энд ездили с ним в Шотландию.

Стивена с детства привлекала вода, он мог без конца смотреть на нее. Возможно, это его влечение возникло по той причине, что он вместе с матерью и сестрой жил в доме на набережной одного из каналов. Гуляя по городу, он иногда рисовал и виды водных артерий Лондона. Это его пристрастие привело Маргарет к мысли издать новую книгу Стивена с видами «плавающих городов» – Венеции, Амстердама и Ленинграда.

В конце 1989 года Маргарет, договорившись с миссис Уилтшир, отправилась со Стивеном и Аннетт в Венецию на Рождественские каникулы. Поездка прошла успешно. Тяготы дальнего путешествия Стивен, достигший пятнадцатилетнего возраста, перенес без труда, что было недостижимым всего несколько лет назад. В Венеции Стивен провел за рисованием немалое время. Наиболее удачно, по мнению Маргарет, у него получились рисунки собора Святого Марка и Дворца дожей. Однако когда у него спросили, понравилась ли ему Венеция, Стивен ответил: «Мне больше нравится Чикаго». Причиной тому была не красота зданий этого американского города, а городские автомобили; к американским автомобилям Стивен питал пристрастие и мог перечислить все их марки, выпущенные в стране в послевоенные годы.

В начале 1990 года Маргарет, Эндрю и Стивен в сопровождении Лоррейн Коул отправились в Амстердам. Еще до поездки в Голландию Стивену показали фотографии Амстердама, рассмотрев которые, он сказал: «Амстердам лучше Венеции, в нем много автомобилей». В Амстердаме, как и в Венеции, Стивен сделал много рисунков, среди которых наряду с видами достопримечательных зданий (таких, как Вестеркерк[181 - Вестеркерк (нидерл. Westerkerk) – протестантская церковь в Амстердаме. – Примеч. перев.] и Бегингоф[182 - Бегингоф (нидерл. Begijnhof) – «Вдовий приют»; монастырь бегинок. Бегинки объединялись в женские светские религиозно-благотворительные союзы, существовавшие в XII–XVIII вв. в Нидерландах и Германии. Находились под подозрением у инквизиции. – Примеч. перев.]) нашлось место и с большим вкусом выполненному рисунку оригинальной статуи человека с шарманкой. В Амстердаме Стивен чувствовал себя непринужденно, свободно, был общителен и приветлив.

Вернувшись из Голландии, Лоррейн Коул мне написала:

Когда Стивен был маленьким мальчиком, чем-то увлечь его было практически невозможно, он вечно был замкнутым и угрюмым. Теперь он разительно изменился, его все занимает. Он даже научился смеяться, и смех его заразителен. Стивен все чаще рисует шаржи и каждый раз выражает искреннее удовольствие, видя реакцию своих жертв.

Однажды вечером, находясь в Амстердаме, Стивен должен был отправиться на съемки в местную телестудию. Однако случилось, что у Маргарет начался приступ астмы. Увидев ее состояние, Стивен отказался ехать на студию, категорически заявив, что не сдвинется с места, пока Маргарет не оправится. Эндрю и Маргарет были очень растроганы.

«Мы впервые стали свидетелями того, что Стивен позаботился о другом человеке», – сообщила мне позже Маргарет[183 - Навещая как-то раз Джесси Парк, художницу, страдавшую аутизмом, я заметил, с какой нежностью и заботой относятся к ней родители. «Видно, что вы очень любите свою дочь, – сказал я отцу Джесси. – А как она относится к вам?» «Она любит нас как умеет», – ответил он. – Примеч. авт.].

Как случилось, что Стивен, страдающий аутизмом, так изменился? Заинтригованный полученными сообщениями, я решил присоединиться к Маргарет, собиравшейся в мае 1980 года вместе со Стивеном поехать в Россию. Я прилетел в Лондон заранее и встретился с Маргарет, а потом и со Стивеном, которого подвергнул нескольким тестам, инструментом которых служили юмористические картинки. Одни составляли простую последовательность события, а для того чтобы справиться с остальными, нужно было проявить некоторую смекалку и даже понять склад ума персонажей предлагавшегося сюжета. Стивен осилил лишь первый тест, другие не одолел. Это было естественно: вникнуть в чужую логику он не мог. Юта Фрис, разработавшая эти тесты вместе со своими коллегами, в одной из своих работ написала о том, как один из американских психологов составил обзор последних событий в стране, используя карикатуры, напечатанные в «Нью-Йоркере»[184 - «Нью-Йоркер» – литературно-публицистический журнал-ежемесячник, издаваемый в Нью-Йорке. – Примеч. перев.]. Однако аутичные люди, даже хорошо образованные, не только не поняли смысла карикатур, но и не нашли их забавными.

Затем я попросил Стивена собрать составную картинку-загадку. Он быстро справился с этим заданием. Тогда я предложил ему собрать другую картинку, предварительно разложив ее составляющие изображением вниз. Стивен без труда собрал и эту картинку. Стало ясно, что рисунки для него значения не имеют, и, составляя картинку, он исходит лишь из того, как ее части соединяются между собой. Такое мышление характерно для аутичных людей.

Психолог Линн Уотерхаус в одной из своих работ рассказывает о том, что ее пациент, аутичный подросток Дж. Д., составлял картинку-загадку из пятисот составляющих всего лишь за две минуты. Не представляли труда для него и другие головоломки, целью которых было сложить из нескольких компонентов разнообразные геометрические фигуры, при этом на решение этих головоломок у него уходило значительно меньше времени, чем у обычных людей. Стивен, подобно Дж. Д., обладал превосходным абстрактным визуальным анализом, но само по себе это умение не могло объяснить его исключительные способности к рисованию (Дж. Д. рисовал неважно).

Видимо, помимо абстрактного визуального восприятия, Стивен обладал и образным восприятием, которое помогло ему в рисовании выработать свой стиль. Но вызвало ли это «картинное» восприятие духовный внутренний резонанс, оставалось неясным. Вкладывал ли он душу в свои рисунки или, рисуя, совершал всего лишь механические движения?

Я показал Стивену портрет женщины работы Матисса и попросил перерисовать его (Эндрю и Маргарет Матисса очень любили, и у них было несколько репродукций его картин). Стивен быстро сделал рисунок, допустив некоторые неточности, но стиль художника выдержал. Через час я снова попросил Стивена нарисовать тот же портрет, но теперь только по памяти. Рисунок и на этот раз немного разнился с оригиналом, равно как и с первым рисунком Стивена. Он сделал по памяти еще три аналогичных рисунка, каждый раз с перерывом в час. Все они отличались как друг от друга, так и от первых двух, но, как и первые два, были выполнены в манере Матисса. Таким образом, Стивен сумел извлечь «экстракт» из стиля художника и использовать его при работе. Но было ли это восприятие Стивена чисто зрительным или ему удалось понять манеру Матисса и его индивидуальное видение на более высоком чувственном уровне?

Я спросил у Стивена, помнит ли он мой дом и не сможет ли нарисовать его снова. Он кивнул и вскоре показал мне рисунок, который отличался от первого, нарисованного два года назад. На первом этаже дома Стивен нарисовал всего лишь одно окно вместо двух, перила крыльца исчезли, но зато лестничные ступеньки стали отчетливее. Рядом с домом Стивен нарисовал высокий флагшток с поднятым американским флагом – видимо, таким образом он решил подчеркнуть, что я живу в США. И все же, несмотря на произведенные изменения, Стивену удалось сохранить на этом втором рисунке «архитектурный стиль» дома, продемонстрировав снова свою способность схватывать и надолго запоминать главное из увиденного.

Все три рисунка моего дома выполнены по памяти. Первый рисунок Стивен нарисовал в феврале 1988 года, когда приезжал ко мне в гости. Тогда, прежде чем начать рисовать, он мельком взглянул на дом. Второй рисунок сделан через два года, третий – еще через год. Несмотря на произведенные Стивеном изменения, ему удалось сохранить на рисунках «архитектурный стиль» дома.

Тесты мало что прояснили. Стивен казался одновременно и слабоумным, и талантливым юношей, и у меня возникли вопросы. Существовали ли его недостатки и сильные стороны обособленно друг от друга или они на каком-то высоком уровне взаимодействовали друг с другом? Могут ли качества, присущие людям, страдающим аутизмом, подобные точности и конкретности, являться при определенных условиях сильными сторонами аутичного человека, а при других условиях – его недостатками? Кроме того, меня волновала мысль, что, пытаясь с помощью тестов определить слабости и степень специфической одаренности Стивена, я не сумел раскрыть его личность, оценить его духовные качества.

Перед отъездом в Россию я написал Уте Фрит, одной из разработчиков тестов, которыми я воспользовался, и чью книгу «Аутизм. Объяснение загадки» я недавно перечитал: «Завтра еду со Стивеном в Россию… Я подверг его тестам, определив сильные и слабые стороны, но не сумел оценить его личность. Возможно, что неделя, проведенная вместе с ним, поможет мне лучше понять его».

Питая такие надежды, я отправился вместе с Маргарет, Стивеном и Аннетт на неделю в Россию. Сидя вместе с нами в зале ожидания Гэтвика[185 - Гэтвик – крупный международный аэропорт к югу от Лондона. – Примеч. перев.], Стивен погрузился в журнал «Классические автомобили». Он разглядывал картинки с большим вниманием, не отрываясь от журнала в течение получаса, удивив меня своей необычной сосредоточенностью. Иногда он подолгу вглядывался в приглянувшуюся картинку, и я решил про себя, что такая картинка надолго запечатлится в его удивительной памяти.

В самолете я протянул Стивену открытку с видом Балморала[186 - Балморал – замок в графстве Абердиншир; построен королевой Викторией. С 1852 г. официальная резиденция английских королей в Шотландии. – Примеч. перев.]. Взглянув на открытку, Стивен вернул ее мне и принялся рисовать замок по памяти. Он так увлекся своим занятием, что только мельком удостоил вниманием Атлантический океан, простиравшийся внизу под крылом самолета.

Когда мы прилетели в Москву и вышли на привокзальную площадь, Стивен стал разглядывать желтые с шашечками такси и черные ЗИЛы, но вскоре оставил это занятие и, несколько раз чихнув, стал недовольно морщиться, чему виной был загазованный воздух в районе аэропорта, – у Стивена было сильно развито обоняние. Мы сели в автобус. Было два часа ночи, и березы, мелькавшие за окнами нашей машины, были освещены серебристым светом луны, представляя собой красивое зрелище. Стивен, прижавшись к стеклу, не отрывал глаз от необычного вида.

На следующее утро мы гуляли по Красной плошали, освещавшейся приветливыми лучами майского солнца. Стивен вел себя свободно, непринужденно, с любопытством оглядываясь по сторонам и беспрестанно фотографируя Кремль и близлежащие здания. Прохожие останавливали на нем взгляд – видимо, темнокожие люди им были в диковину. Вскоре Стивен нашел подходящее место, устроившись на котором, собирался сделать рисунок Спасской башни Кремля. Маргарет поставила на этом месте раскладной стул, и Стивен принялся рисовать. Пассивный и апатичный во многих аспектах жизни, Стивен преображался, когда дело доходило до рисования, – его лицо просветлело, глаза загорелись.

За его работой следили сменявшие друг друга прохожие и туристы, но Стивен не обращал на них никакого внимания – возможно, он их даже не замечал. Бубня что-то себе под нос, он неторопливо водил по бумаге карандашом, зажатым по-детски между безымянным и средним пальцами. Однажды он прервал рисование, неожиданно захихикав, – позже он объяснил, что вспомнил сцену из «Человека дождя»[187 - «Человек дождя» – кинофильм режиссера Барри Левинсона, вышедший на экраны в 1988 г. – Примеч. перев.]. Время от времени Маргарет похваливала его, иногда давая советы, и хотя Стивен, как всегда, рисовал в необычной, только ему присущей манере, он к ним неизменно прислушивался и следовал им.

В тот же день мы осмотрели экспозицию Исторического музея, монументального красного кирпичного здания, построенного по проекту английского архитектора. Когда мы вышли на улицу, Маргарет попросила Стивена еще раз взглянуть на здание, чтобы запомнить и позже нарисовать. Однако, когда, вернувшись в гостиницу, Стивен нарисовал здание Исторического музея, то, к моему удивлению, рисунок оказался неточным: Стивен увенчал здание шестью луковичными куполами.

Неужели ему изменила память? Озадаченный этой мыслью, я попросил Стивена нарисовать собор Василия Блаженного. Рисунок был готов через пять минут и отличался точностью исполнения. В тот же день Стивен по собственному почину нарисовал Центральный торговый зал ГУМа, в который мы заходили. И этот рисунок был точен, и даже с подписью – ГУМ. Выходило, у Стивена с памятью все в порядке – он даже запомнил написание русских букв. Но тогда почему же нарисованное Стивеном здание Исторического музея не соответствовало действительности? Сам Стивен на это вразумительного ответа не дал. Маргарет высказала предположение, что Стивен плохо всмотрелся в здание, ибо его внимание могло быть отвлечено стоявшими рядом со зданием московскими полицейскими. Я рассудил по-другому: Стивен просто хотел придать заданию большую привлекательность.

На следующий день в ресторане гостиницы за завтраком, Стивен встретил меня словами «Привет, Оливер!», произнесенными, как мне показалось, с теплотой и сердечностью. Но затем, поразмыслив, я посчитал, что это проявление дружелюбия могло быть машинальным, автоматическим. Курт Голдштейн, известный невролог, рассказывая в одной из своих работ об аутичном подростке, пишет:

К отдельным людям он относился доверчиво, но особой привязанности к ним не испытывал. Если кто-то из этих хорошо знакомых ему людей встречался с ним после долгого перерыва или уезжал на длительный срок, то он здоровался или прощался с таким человеком так же бесстрастно и флегматично, как это делал обычно. Глубоких чувств и ярких эмоций он не проявлял никогда.

Гуляя по Москве, я купил в «Интуристе» маленький кусок янтаря, а в гостинице, когда ко мне зашел Стивен, с таинственным видом положил этот кусочек на стол. Стивен окинул янтарь равнодушным взглядом. Тогда я натер кусочек сукном, нарвал газетной бумаги и положил янтарь невдалеке от этих кусочков. Бумажки прыгнули и облепили янтарь. Стивен от удивления открыл рот. Я предложил ему повторить опыт. Стивен не отказался, и я стал ему объяснять суть явления. Стивен слушал меня вполслуха и вскоре отложил янтарь в сторону: его интерес угас. Когда я увидел на лице Стивена крайнее удивление (я никогда раньше не видел, чтобы Стивен так удивлялся), его реакция обрадовала меня, но когда его удивление сменилось индифферентностью, равнодушием, я огорчился: быстрая смена его душевного состояния радовать не могла.

Общаясь со Стивеном, я заметил, что у него часто меняется настроение: то он казался веселым и возбужденным и в таком приподнятом состоянии с удовольствием рисовал шаржи, находя себе новых жертв (сей участи не удалось миновать и мне), то уходил в себя, замыкался, а если что-то и делал, то делал, казалось, автоматически. Впрочем, такая неустойчивость настроения характерна для аутичных людей, и можно было утешаться лишь тем, что, по словам учителей Стивена, колебания его душевного состояния наблюдались гораздо чаще, когда он был младше.

На следующий день мы сели на утренний поезд и поехали в Ленинград. Маргарет взяла с собой корзинку с провизией, и, когда поезд тронулся, все придвинулись к столику, чтобы позавтракать. Когда Маргарет стала выкладывать продукты на столик, Стивен (как мне показалось, непроизвольно) стал их обнюхивать один за другим. Я вспомнил, что точно также поступали и некоторые мои пациенты, перенесшие энцефалит, а также отдельные люди, страдавшие синдромом Туретта. Когда я припомнил такие случаи, мне неожиданно пришло в голову, что обоняние Стивена, возможно, не уступает своей работоспособностью его зрительной памяти. Жаль, что проверить это суждение не представлялось возможным.

Тем временем Стивен недоуменно взглянул на яйца, сваренные вкрутую. Я удивился: неужели ему ни разу не приходилось снимать с яиц скорлупу? Я взял одно из яиц и стукнул им себе по лбу. Стивен заразительно рассмеялся – на этот раз можно было не сомневаться, что он никогда не видел, чтобы скорлупу разбивали таким необычным способом. Уняв смех, Стивен протянул мне другое яйцо. Я поморщился, сделал протестующий жест, и тогда Стивен разбил яйцо о свой собственный лоб. Я не зря затеял такое занятие: мне казалось, что если я проявлю игривость и легкомыслие, Стивен отнесется ко мне с большей доверчивостью, примет за своего.

После завтрака я предложил Стивену сыграть в «Отгадай, что я вижу»[188 - «Отгадай, что я вижу» – детская игра в слова: по первой букве отгадывается название задуманного предмета. Название игры происходит от начальных слов стишка:I spyWithin my little eye SomethingBeginningwith «I». – Примеч. nepeв.]. Он с готовностью согласился, и я, взяв на себя роль ведущего, загадал несколько слов, начинающихся с буквы «К». Называя букву за буквой, он отгадал все слова: кошка, кофе, куст, кролик, капуста, кастрюля. Затем я дал Стивену другое задание. Налив воду в равном количестве в разные по высоте и объему бутылки, я спросил у него, в какой воды больше? Стивен показал на большую бутылку. Я попросил его быть внимательным и повторил свои действия, почти ясно давая понять, что разливаю воду по емкостям в равном количестве. Однако ответ оказался тем же, и мне пришлось с горечью констатировать, что Стивен не сумел ответить на несложный вопрос, с которым, по наблюдениям Пиаже[189 - Пиаже, Жан (1896–1980) – швейцарский психолог. – Примеч. перев.], справляются семилетние дети.

Тем временем за окнами поезда мелькали деревянные домики и церквушки небольших деревенек, напоминая толстовский мир, не изменившийся за последнюю сотню лет. Наконец, предоставленный самому себе, Стивен смотрел в окно с неослабным вниманием, и я пришел к мысли, что в его памяти может запечатлеться огромное число различных картинок, но в то же время я сильно подозревал, что все эти красочные картинки не складываются в его разуме в единое целое и не дают общего представления об увиденном. У меня создалось впечатление, что весь видимый мир протекает через Стивена, как река, и река эта не питает, не обогащает его. Хотя Стивен обладал уникальной зрительной памятью, запечатленные в ней образы и картины не вязались между собой, не влияли на предыдущие восприятия и сами не испытывали влияния предыдущего опыта. Память Стивена мне представлялась большим архивом, но только без каталога, – архивом, который не приносил пользу его хранителю.

В конце нашего путешествия по железной дороге Стивен принялся рисовать, а я стал записывать свои впечатления от общения с ним. Однако поезд сильно трясло, и я бросил свое занятие. Стивену тряска не помешала, он продолжал с увлечением рисовать, хотя и испытывал неудобства, и я пришел к заключению, что моторное развитие Стивена с годами улучшилось. Я вспомнил, как в Амстердаме он безбоязненно ступил на узкую сходню, когда мы направлялись к лодочной станции. Тогда он мне напомнил другого подростка, также страдавшего аутизмом, который, побывав в цирке, на следующий день натянул у себя во дворе канат и бесстрашно ходил по нему, даже не пользуясь балансиром.

Приехав в Ленинград, мы остановились в гостинице, расположенной на набережной Невы. Из окон гостиничных номеров открывался прекрасный вид на величественные низкие здания, построенные в XVIII веке, которые в белую ночь выглядели особенно царственно и парадно. Великолепная панорама произвела впечатление и на Стивена, и он сказал, что на следующий день, как только проснется, сразу примется рисовать.

На следующий день Стивен начал рисовать без меня, и позже Маргарет мне сказала, что первый рисунок ему не удался. Он пытался нарисовать знаменитый крейсер «Аврора», поставленный на прикол у набережной Невы, но ему не удалось соблюсти пропорции между размерами корабля и размерами зданий на другом берегу реки. Стивен и сам понял свою ошибку и начал рисовать снова. Он и раньше иногда допускал подобные промахи. Рисуя, Стивен не всегда чувствовал перспективу[190 - Такие погрешности Стивена обнаружил и мой корреспондент Джон Уильямсон из Браунсвилла (Техас), который ознакомился с рисунками Стивена, купив его книгу. – Примеч. авт.].

В тот же день мы отправились в Александро-Невскую лавру и неожиданно стали свидетелями венчания. Мы пришли к пению хора. Его составляли исхудалые, плохо одетые певчие, но пели они прекрасно; особенно выделялся бассо профундо, хотя он и выглядел как бывший узник ГУЛАГа. Маргарет рассудила, что пение не произвело на Стивена впечатления, а мне показалось наоборот, что пение его тронуло. Такое расхождение в наших оценках говорило о том, как трудно иногда было понять, что чувствует Стивен на самом деле.

Потом мы отправились в Эрмитаж. В музее Маргарет обратилась к Стивену с просьбой хорошенько рассмотреть картину Матисса «Танец», чтобы запомнить и позже нарисовать. Стивен смотрел на картину без особого интереса в течение полуминуты. Позже, по возвращении в Лондон, Стивен воспроизвел эту картину по памяти. Он справился с заданием без труда, исполнив работу на очень хорошем уровне. Но только позднее (и опять с помощью мистера Уильямсона) выявился любопытный огрех. Рисунок, сделанный Стивеном, сочетал композицию картины ленинградского Эрмитажа с красками варианта той же картины, выставленного в Музее современного искусства в Нью-Йорке. Оказалось, что Аннетт, сестра Стивена, годом раньше дала ему открытку с изображением американского варианта картины, и он, конечно, ее запомнил.

Можно только догадываться, произошел ли сбой в памяти Стивена, когда он рисовал «Танец» Матисса, исходя из картины, увиденной в Эрмитаже. По крайней мере я рассудил иначе, отнеся огрех Стивена на счет «каприза художника», что явилось, как я подумал, и причиной того, что он увенчал крышу Исторического музея луковичными куполами, а рисуя мой дом, изобразил несуществующую трубу. Подтверждением моей мысли служила и как-то нарисованная Стивеном статуя Прометея, которому он пририсовал пенис.

Когда мы вернулись в гостиницу, Маргарет посчитала, что занятия со Стивеном не мешает разнообразить. «Теперь ты станешь учителем, – сказала она ему, – а Оливер будет учеником». Глаза Стивена загорелись, и он задал вопрос: «От двух отнять один, сколько будет?» «Один», – бодро ответил я. «Хорошо, – Стивен благосклонно кивнул. – А от двадцати отнять десять?» Я ненадолго задумался и сказал: «Десять». «Очень хорошо. – Стивен одобрительно улыбнулся. – А если от шестидесяти отнять десять, сколько получится?» Я наморщил лоб, размышляя. «Сорок?» – ответил я неуверенно. «Неправильно, – сказал Стивен. – Подумайте». Я прибегнул к помощи пальцев, приняв каждый за десять, после чего нерешительно произнес: «Пятьдесят?» «Теперь верно, – ответил Стивен, снова одобрительно улыбнувшись. – А теперь ответьте мне на вопрос: сколько будет, если от сорока отнять двадцать?» Я продумал минуту, изображая мучения на лице, и наконец ляпнул: «Десять». «Вы снова ошиблись. Прежде чем ответить, нужно получше сосредоточиться». – Стивен вздохнул, после чего милостиво добавил: «Но вы неплохо считаете».

В голосе Стивена слышалась снисходительность, и мне стало не по себе. Ведь с той же самой терпимостью я проверял его умственные способности в Лондоне, относясь к нему как к недоразвитому ребенку. Не вызывало сомнения, он не забыл то занятие и теперь говорил моим снисходительным голосом и имитировал мою тогдашнюю мимику, выражавшую озадаченность. Это был урок для меня, урок для всех нас, кто недооценивал Стивена.

Поездка в Россию сама по себе прошла увлекательно, интересно, и все-таки я испытал недовольство. Я надеялся изучить личность Стивена, скрытую под покровами аутизма, но, признаться, в этом не преуспел. Для того чтобы лучше его понять, я рассчитывал на установление с ним доверительных дружеских отношений и обрадовался, когда от него впервые услышал дружелюбное «Привет, Оливер!». Мне хотелось войти в доверие к Стивену или, по крайней мере стать для него значимым человеком, выделяющимся среди его окружения, но этого не случилось. Стивен относился ко мне, пожалуй, как и ко всем: равнодушно, индифферентно, хотя не сказать, что недоброжелательно. Когда я проводил время со Стивеном, мне нередко казалось, что я испытываю те же самые чувства, что испытывают родители при общении с аутичным ребенком, беспрестанно натыкаясь на его отчужденность и замкнутость. Отправляясь со Стивеном в путешествие, я собирался получше узнать относительно нормального человека с определенными недостатками и определенными дарованиями, однако, проведя с ним неделю, я явственно ощутил, что столкнулся с особенным человеком со специфичным складом ума, живущим своей собственной скрытой жизнью, со своеобразными нормами, понять которые затруднительно.

Однако я не терял надежды установить со Стивеном более близкие отношения и, приезжая в Лондон, неизменно виделся с ним. Но хотя Стивен и встречал меня, казалось, радостным возгласом «Привет, Оливер!», он по-прежнему оставался замкнутым и малообщительным. И все же мы нашли общую точку соприкосновения. Я знал, что Стивен интересуется автомобилями. Ему особенно нравились большие автомобили с откидным верхом выпуска пятидесятых-шестидесятых годов. Я и сам немного разбираюсь в машинах, но отдаю предпочтение спортивным автомобилям времен моей молодости. Еще тогда мое внимание привлекали «Бристол», «Фрейзер-Наш», «Ягуар», «Астон Мартин»[191 - «Бристол» – марка легкового автомобиля одноименной компании; выпускается с 1947 г.; «Фрейзер-Наш» – модель спортивного автомобиля с цепной передачей, выпускалась с 1924 по 1939 г. «Ягуар» – марка дорогого легкового автомобиля компании «Роувер труп»; «Астон Мартин» – марка дорогого спортивного автомобиля компании «Дейвид Браун»; выпускалась до 1975 г. – Примеч. перев.]. Так вот, однажды, когда мы гуляли по Лондону, я предложил Стивену устроить соревнование: кто больше назовет марок встретившихся машин. Стивен с радостью согласился. Естественно, я дал ему победить, и он остался доволен. Однако оживление его вскоре прошло, и он снова ушел в себя, став таким же неразговорчивым, каким был в начале прогулки.

В феврале 1991 года была опубликована третья книга с рисунками Стивена, получившая название «Плавающие города», которая быстро стала бестселлером. Когда Стивену сообщили об этом, он ответил кратко: «Прекрасно» и больше о книге не говорил. В том же году Стивен поступил в кулинарную школу, куда ездил один, начав таким образом привыкать к самостоятельной жизни. Рисования он не бросил, посвящая этому занятию выходные.

Размышляя об уникальной зрительной памяти Стивена и о его необыкновенном таланте, я нередко вспоминал Мартина, одного из своих пациентов, которого я наблюдал в восьмидесятые годы. Мартин, умственно отсталый савант, обладал редкостными музыкальными и мнемоническими способностями. Прослушав один раз сложное музыкальное произведение, он легко воспроизводил его без единой ошибки. Отец Мартина был известным певцом, выступавшим на оперной сцене, и Мартин с детства полюбил оперное искусство. По его словам, он знал великое множество опер и каждую мог проиграть от начала и до конца. Но особенно Мартин любил музыку Баха, что меня поистине удивляло: каким образом умственно недоразвитый человек постигает грандиозное монументальное творчество гениального немецкого композитора? Однако с фактами не поспоришь. Однажды, встретившись с Мартином, я дал ему прослушать кассеты, на которых были записаны три произведения Баха: «Магнификат», «Вариации Голдберга»[192 - Голдберг – известный музыкант XVIII в., исполнявший на клавесине сложные композиции Баха. Часть таких композиций вошла в историю как «Вариации Голдберга». – Примеч. перев.] и одна из кантат. Прослушав эти произведения, Мартин музицировал целый вечер с мастерством профессионального музыканта.

<< 1 ... 10 11 12 13 14 15 16 17 18 ... 35 >>
На страницу:
14 из 35