– Бедная женщина! – воскликнула ирландка, всплеснув руками и в первый раз пожалев мадемуазель де Туш.
Несколько минут спустя после ухода Калиста, Беатриса, слышавшая, что он ушел, вернулась к своей приятельнице и нашла ее, с глазами, полными слез, полулежавшей на софе.
– Что с тобой, Фелиситэ? – спросила маркиза.
– Мне сорок лет и я люблю, дорогая моя! – сказала с яростью мадемуазель де Туш и глаза ее сразу сделались сухими и блестящими. – Если бы ты знала, Беатриса, сколько слез проливаю я о погибших днях моей молодости! Быть любимой из жалости, знать, что твое счастье – результат долгих трудов, кошачьих хитростей, западни, расставленной невинному и добродетельному ребенку, разве это не позорно? К счастью, можно найти себе некоторое искупление в безграничности той страсти, в силе счастья, в уверенности, что ты всегда будешь выше других женщин, и что воспоминание о тебе запечатлеется в молодом сердце, благодаря неизгладимым наслаждениям и бесконечному самопожертвованию. Да, попроси он, и я по одному его знаку брошусь в море. Бывают минуты, когда я ловлю себя на желании, чтобы он захотел этого, это было бы жертвой, а не самоубийством. Ах! Беатриса, ты заставила меня нести тяжкий крест, приехав сюда. Я знаю, что мне трудно соперничать с тобой, но ты любишь Конти, ты великодушна и благородна и не обманешь меня; ты, напротив, поможешь мне сохранить моего Калиста. Я предчувствовала впечатление, которое ты произведешь на него, но я остереглась выказать ревность, это только ухудшило бы зло. Напротив, я приготовила его к знакомству с тобой, описав тебя такими яркими красками, чтобы ты не могла затмить свой портрет, а ты, к несчастью, еще похорошела.
Эта страстная элегия, где правда перемешалась с обманом, совершенно убедила г-жу де Рошефильд. Клод Виньон сообщил Конти мотивы своего отъезда, Беатриса, конечно, узнала их и из великодушия выказывала Калисту холодность, но в эту минуту в ее душе поднялось радостное чувство, которое заставляет трепетать сердце женщины, когда она узнает, что ее любят. Любовь, внушаемая женщиной мужчине, всегда бывает неразлучна с нелицемерным восхвалением, которым нельзя не упиваться; но, когда этот мужчина собственность приятельницы, тогда его поклонение возбуждает не только радость, но небесное блаженство. Беатриса, сев рядом с подругой, принялась ласкать ее.
– У тебя нет ни одного седого волоса, – сказала она, – ни одной морщины, виски совершенно, как у молодой женщины, между тем, как я знаю женщин тридцати лет, которым приходится закрывать их. Смотри, милая моя, – сказала она, приподнимая свои букли, – вот что стоило мне мое путешествие!
Маркиза показала ей едва заметное увядание своей нежной кожи; подняла рукав и показала такие же следы на запястье руки, где под прозрачной, немного сморщившейся кожей, виднелись вздувшиеся жилки и три глубокие линии образовали вокруг руки браслет из морщин.
– Не правда ли, как верно заметил писатель, знакомый с нашими несчастьями, вот два места, которые никогда не лгут! – сказала она. – Надо много перестрадать, чтобы увидать правдивость его безжалостного замечания; но, на наше счастье, большинство мужчин не знают про это и не читают этого безбожного автора.
– Твое письмо все сказало мне, – отвечала Камиль, – счастье чуждо похвальбы, а ты в нем слишком хвалилась своим счастьем. В любви, не правда ли, правда бывает всегда глуха, нема и слепа? Поэтому, зная, что у тебя есть много причин покинуть Конти, я и боялась твоего пребывания у меня. Дорогая моя, Калист это ангел, он так же добр, как и красив, бедный простак не будет в состоянии выдержать одного твоего взгляда, он слишком восхищается тобой, чтобы по первому ободрению не полюбить тебя; твое пренебрежение сохранит мне его. Я признаюсь тебе со всей слабостью истинной страсти: взять его от меня, значить убить меня. «Адольф», эта отвратительная книга Бенжамена Констана, говорит нам только о страданиях Адольфа, а женское страданье? да что! он недостаточно изучил их, чтобы описывать; а какая женщина осмелится сознаться в них? они опозорили бы наш пол, унизили бы наши добродетели, раздули бы наши пороки. Ах! если судить о них по страху, который я испытываю, страдания эти напоминают адские муки. Но в случае измены, моя роль готова.
– А на что ты решилась? – спросила Беатриса с живостью, от которой Камиль вся вздрогнула.
Обе приятельницы смотрели друг на друга со вниманием двух венецианских инквизиторов и обменялись быстрым взглядом, в котором их души скрестились, и как два кремня блеснули искрами, маркиза опустила глаза.
– После человека остается только Бог, – серьезно отвечала знаменитая женщина. – Бог, это – неизвестность. Я брошусь к нему, как в пропасть. Калист только что клялся мне, что будет восхищаться тобой, как картиной; но ты в свои двадцать восемь лет блистаешь полным расцветом красоты. Между ним и мной уже с этой лжи началась борьба. К счастью, я знаю, что надо делать, чтобы одержать верх.
– Как ты будешь действовать?
– Это моя тайна, милая моя. Предоставь мне преимущества моего возраста. Если Клод Виньон грубо бросил меня в бездну, меня, которая считала себя почти недосягаемо высокой, то я, по крайней мере, буду срывать бледные, запахнувшие, но очаровательные цветы, растущие на дне пропасти.
Маркиза была точно воск в искусных руках мадемуазель де Туш, которой доставляло жгучее удовольствие оплетать ее своими сетями. Камиль простилась с приятельницей, которая вся горела любопытством и была полна не то зависти, не то великодушие и несомненно занята Калистом.
– Она будет в восторге провести меня, – сказала себе Камиль, целуя ее на прощанье.
Когда она осталась одна, автор уступил место женщине; она разразилась слезами, наложила табаку с опиумом на жаровню своего курительного прибора и провела за куреньем почти всю ночь, стараясь отогнать свою скорбь и видя в клубах дыма очаровательную голову Калиста.
– Какую прекрасную книгу можно было бы написать, если рассказать мои страдания! – говорила она себе, – но она уже написана. Сафо жила до меня, Сафо была молода. Какая красивая и трогательная героиня, женщина сорока лет, не правда ли? Кури свой кальян, бедная Камиль, у тебя даже нет надежды опоэтизировать твое несчастье, оно дошло до своего зенита!
Она легла спать на заре, то предаваясь слезам, припадку бешенства и принимая внезапные решения, то погружаясь в глубокие размышления о тайнах католической религии, о которой она никогда не думала, ведя жизнь беспечной артистки и неверующей писательницы.
На другой день, Калист, которому мать велела в точности следовать советам Камиль, пришел в полдень и таинственно пробрался в комнату мадемуазель де Туш, где нашел книги. Фелиситэ осталась, как была, в кресле у окна и продолжала курить, любуясь то дикой картиной болот, то морем, то Калистом, с которым она обменялась несколькими словами о Беатрисе. Когда она увидела, что маркиза гуляет в саду, она, нарочно на глазах у приятельницы, задернула занавеси, оставив только узкую полосу света, направленного на книгу Калиста.
– Сегодня, дитя мое, я попрошу тебя остаться обедать, – сказала она, растрепав ему волосы, – а ты откажись и смотри при этом на маркизу, таким образом, ей легко будет понять, как ты сожалеешь, что не можешь остаться.
В четыре часа Камиль пошла разыгрывать перед маркизой жестокую комедию ложного счастья. Калист вышел из комнаты и понял в эту минуту весь стыд своего положения. Взгляд, брошенный им на Беатрису, которого ожидала Фелиситэ, был еще более выразителен, чем она ожидала. Беатриса была в очаровательном туалете.
– Как вы кокетливо одеты сегодня, милочка, – сказала Камиль, когда Калист ушел.
Эта игра продолжалась шесть дней; дополнялась она без ведома Калиста, искусными разговорами Камиль с подругой. Между двумя женщинами шла беспрерывная дуэль, где они пускали в ход хитрости, притворство, фиктивное великодушие, лживую откровенность, хитрые признания, в которых одна скрывала, а другая выставляла на вид свою любовь в Калисту, в которых острие стрелы, разожженной предательскими речами Камиль, пронзало сердце ее приятельницы и зарождало в нем дурные чувства, с которыми очень трудно совладать честным женщинам. Беатриса стала, наконец, обижаться на недоверие Камиль, она считала его недостойным и себя, и ее, она была в восторге, что и у великой писательницы есть слабости ее пола и ей захотелось сделать себе удовольствие, показать ей, что здесь кончается ее превосходство и что можно ее унизить.
– Милая моя, что ты скажешь ему сегодня? – спросила она, со злостью взглянув на свою приятельницу в ту минуту, как фиктивный любовник просил позволения остаться. – В понедельник, нам надо было поговорить; во вторник, обед никуда не годился; в среду, ты не хотела навлекать на себя гнев баронессы; в четверг, собирались гулять со мной; вчера, ты простилась с ним раньше, чем он успел открыть рот, ну, а сегодня я хочу, чтобы он остался, бедный мальчик.
– Уже, милая моя! – с ядовитой иронией заметила Беатрисе Камиль.
Маркиза покраснела.
– Останьтесь, г-н дю Геник, – сказала мадемуазель де Туш Калисту, приняв вид королевы и оскорбленной женщины. Беатриса стала вдруг холодна и сурова, резка, насмешлива и дурно обращалась с Калистом, которого его мнимая любовница услала играть в мушку с мадемуазель Кергаруэт.
– Она не опасна, – с улыбкой сказала Беатриса.
Молодые влюбленные похожи на голодных; их не удовлетворяют предварительные приготовления повара, они слишком много думают о развязке, чтобы понимать употребляемые средства. Возвращаясь в Геранду, Калист был полон Беатрисы: ему было неизвестно, какую тонкую женскую хитрость проявляла Фелиситэ, чтобы, по общепринятому выражению, подвинуть его дела. Во всю эту неделю маркиза написала Конти только одно письмо, и этот симптом равнодушия не ускользнул от Камиль. Вся жизнь Калиста сосредоточивалась на тех коротких минутах, когда он видел Беатрису. Эта капля воды, далеко не утоляя его жажды, только усиливала ее. Магическое слово: «Ты будешь любим!», сказанное Камиль и подтвержденное матерью, было талисманом, которое помогало ему сдерживать силу своей страсти. Он пожирал время, не спал, заглушая бессонницу чтением, каждый вечер привозил с собой возы книг, по выражению Мариотты. Его тетка проклинала мадемуазель де Туш, но баронесса, несколько раз ходившая к сыну, видя у него свет, знала причину его бессонницы. Хотя она была так же робка, как невинная молодая девушка, и для нее любовь была неведомой книгой, тем не менее, Фанни в своей материнской нежности дошла до многих новых мыслей; но вся глубина этого чувства была непонятна ей, и она ужасалась, видя состояние сына, и трепетала перед этим единственных, непонятным ей желанием, пожиравшим его. У Калиста была теперь только одна мысль: ему все казалось, что перед ним Беатриса. Вечером, за игрой, его рассеянность походила на сонливость отца. Видя его совсем не таким, каков он был, когда думал, что любит Камиль, баронесса с некоторым ужасом следила за всеми этими признаками настоящей любви, чувства совершенно неизвестного в старом замке. Лихорадочная раздражительность, постоянная сосредоточенность делали Калиста каким-то растерянным. Зачастую он целыми часами сидел, уставившись глазами на какую-нибудь фигуру обоев. Утром она ему посоветовала не ходить больше в Туш и оставить этих двух женщин.
– Не ходить больше в Туш! – воскликнул Калист.
– Иди, иди, не сердись, дорогой мой, – отвечала она, целуя его глаза, сверкнувшие огнем.
Но Калист едва не лишился плода искусных маневров Камиль, благодаря бретонскому пылу своей любви, с которой не мог более совладать. Он поклялся, не взирая на свои обещания Фелиситэ, увидать Беатрису и говорить с ней. Ему хотелось читать в ее глазах, пожирать в них свой взгляд, разглядеть мельчайшие подробности ее туалета, вдохнуть ее духи, услышать музыку ее голоса, следить за элегантными ее движениями, одним взглядом окинуть ее талию, одним словом, рассмотреть ее так, как славный генерал рассматривает поле, где произойдет решительное сражение; ему хотелось этого, как и всем влюбленным; им овладело такое желание, что он ничего не слышал, рассудок его ослабел; он весь был в болезненном состоянии, не замечал ни препятствий, ни расстояния, не чувствовал, есть ли у него даже тело. Он придумал пойти в Туш раньше условленного часа, надеясь в саду найти Беатрису. Он знал, что она прогуливается по утрам до завтрака. Мадемуазель де Туш и маркиза утром ходили к соляным болотам и к бассейну, окруженному песком, куда достигает море; бассейн этот похож на озеро среди дюн. Они вернулись домой и разговаривали, блуждая по маленьким аллеям по лужку.
– Если вас интересуют эти виды, – сказала Камиль, – то вам надо обойти с Калистом вокруг Круазига. Там есть чудные скалы, гранитные каскады, маленькие бухты с естественными водоемами; там можно видеть самые причудливые вещи, и, наконец, море с тысячами мраморных обломков, с массой интересного. Вы увидите, как женщины делают дрова: они прилепляют коровий навоз по стенам, сушат его и кладут глыбами, как в Париже; а зимой здесь греются этими дровами.
– Вы рискуете Калистом? – смеясь, спросила маркиза, намекая тоном на то, что вчера Камиль, сердясь на Беатрису, заставила ее занимать Калиста.
– Ах, милая моя, когда вы узнаете ангельскую душу этого ребенка, вы поймете меня. В нем красота это не главное, надо узнать это чистое сердце, эту наивность, это удивление при каждом новом шаге, сделанном в области любви. Какая вера! Какая чистота! Какая прелесть! Древние были правы, окружая культом святую красоту. Не помню, кто из путешественников говорил нам, что лошади на свободе выбирают себе в главари самую красивую. Красота, милая моя, это гений; она верная примета, данная природой самым совершенным ее творениям, она самый верный символ точно так же, как и величайшая случайность. Можно ли вообразить себе ангела с уродливой фигурой? Разве у них красота не соединяется всегда с силой? Что нас заставляет целыми часами простаивать в Италии перед иными картинами, где гений в продолжение нескольких лет старался изобразить одну из случайностей природы? Положа руку на сердце, разве к нравственному величию мы не хотели бы всегда добавить идеальную красоту? Калист – это осуществившаяся мечта, он храбр, как лев, который спокоен, не подозревая, что он царь. Когда Калист не стесняется, он умен; мне нравится в нем эта застенчивость молодой девушки. Душа отдыхает на этом сердце от всей испорченности, от научных мыслей, от литературы, от света, от политики, от всех этих бесполезных вещей, которые губят наше счастье. Я сделалась теперь тем, чем никогда не была, ребенком! Я уверена в нем, но я нарочно притворяюсь ревнивой; он бывает всегда так доволен этим. Впрочем, это тоже мой секрет.
Беатриса прогуливалась, задумчивая и молчаливая, а Камиль выносила невыносимую муку и бросала на нее украдкой огненные взгляды.
– Ах, милая, ты счастлива, – сказала Беатриса, опираясь на руку Камиль, точно истомившись от какой-то внутренней борьбы.
– Да, очень счастлива! – отвечала с горечью бедная Фелиситэ.
Обе женщины в полном изнеможении упали на скамейку.
Ни одна женщина не была никогда подвержена такому искушению, такому тонкому маккиавелизму, как маркиза за эту неделю.
– А я! Видеть неверности Конти, переносить их!..
– А почему тебе не бросить его? – сказала Камиль, видя, что настала благоприятная минута нанести решительный удар.
– Да разве я могу?
– О! Бедное дитя…
Обе машинально смотрели на группу деревьев.
– Я пойду, потороплю завтрак, – сказала Камиль, – наша прогулка придала мне аппетит.
– А наш разговор лишил меня его, – сказала Беатриса.
Беатриса в утреннем туалете вырисовывалась своей белой фигурой очень отчетливо на золотом фоне листвы. Калист, прокравшийся через гостиную в сад, шел медленно по аллее, чтобы как будто нечаянно встретиться с маркизой; Беатриса, увидав его, слегка вздрогнула.
– Чем я не понравился вам вчера? – спросил Калист, обменявшись несколькими банальными фразами.