Асклепиада
Ну, пусть стоит нарезает, раз ему так охота. Сам потом отчитается за интоксикацию. А может, у них и смертность такая оттого, что врачи дураки, – нередкий случай, между прочим.
Двери операционной вдруг распахнулись – мы все вздрогнули. Влетел, как смерч, высокий мужчина в полном хирургическом облачении, в маске и в перчатках. Мой сосед вначале сжался, как двоечник с появлением учителя, но затем облегчённо вздохнул, как если бы груз с плеч упал.
– Это ещё что такое?! – Новоприбывший отвесил ему подзатыльник, хлопнув по торчащим из-под шапочки волосам. – Я эти лохмы в гробу видал! Ещё раз увижу, голову откручу и скажу, что так и было!.. – Он повернулся ко мне, его голос резко смягчился: – А вы, должно быть, новенький, товарищ Панфилов? Добро пожаловать! – Он, кажется, радушно улыбнулся, под маской не угадать. Но мне не понравились его глаза. Как у водяного. – Рад познакомиться. Извиняюсь, что не успел вас у Василия Никаноровича поймать. Был на осмотре. Елезар Григорьевич Чернышев, нейрохирург, – представился он. – Пожал бы вам руку, да вы ассистируете… Так, что тут у нас?
Елезар Григорьевич заинтересованно потёр ладони, заглядывая в операционное поле, быстро всмотрелся в рентгеновский снимок.
– Ну, так и чего мнёмся? – Он поднял глаза на Николая. – Кожный лоскут формируем, вскрываем сустав, и вперёд – ампутировать!
– Да разве же можно… – Николай поджал губы. – За два дня ещё не могло всё так… Шанс ведь есть, что сохранилось…
– Да? Ну, давай-давай! – Он кивнул на стопу. – Режь. Посмотрим, как там сохранилось.
Николай склонился над полем, и прежде неуверенно круживший в его руке скальпель как по волшебству стал механически точным; он сделал глубокий надрез вдоль стопы до мизинца, и из раны у пальца повалил гнилостный экссудат. Я тут же принялся сушить марлевыми салфетками.
– Если ампутировать, то по Шарпу? – спросил Николай.
– По Шарпу! Тут по Пирогову. А так, по-моему, даже симпатичнее выйдет… – Елезар, заведя руки за спину, вперил внимательный взгляд в операционную рану. Казалось, это не глаза, а камеры.
Николай принялся намечать края лоскута – быстро, ловко. Будто весь подсобрался, рука отвердела. С появлением Елезара моя роль моментально отпала: он командовал Елене и сыну, что делать, и я даже расширитель не мог подержать, разве что тампоны передавал. Скучал и думал: а откуда хирурги с их специализацией знают, как ампутации проводить? Впрочем, Чернышев-старший немолод. Во́йны застал, мог научиться. Газовых гангрен-то у ребят с окопов немало.
Хоть Елезар прикрикивал на сыночка, но справились они быстро – понимали друг друга с полуслова. Видно, давно и плотно работали вместе. Эх, семейственность! Промыли перекисью, разрезы дренировали пропитанной антисептиком марлей, переложили пациентку на каталку, и младший персонал повёз её в тяжёлую палату отходить. А мы, врачи, втроём в предоперационной зоне разделись и сложили в корзину бельё. Елезар стянул с себя шапочку и маску и мягко мне улыбнулся.
Тут только я смог его хорошенько рассмотреть и поразился тому, насколько здоровым он выглядел. Я-то его запомнил по той конференции в пятом году, где он весь серый и сгорбленный тряс клюкой, крича, какие все идиоты. А тут похорошел, выпрямился, помолодел лет на десять… Я усомнился в своей памяти: а того ли я видел? Впрочем, может, тогда какую хворь лечил, чёрт разберёт… Выглядел он щегольски: гладко убранные брильянтином волосы и подстриженная клином бородка. Опять я подумал с внутренней гадливостью, что раз здесь всё так по-буржуйски и смертность высокая, то на работе он, должно быть, находит время щетину ровнять. Я сам вообще на волосы на лице смотрел как на нарушение санитарных норм. Вдобавок нутром я в Елезаре чуял что-то смутное, нечеловеческое, как от ящерицы. Это проскальзывало в нём в минуты покоя и испарялось, как только он обращался ко мне.
Забавно, что Николай казался его отражением, но в кривом зеркале: вроде и похож, но отец ладный, красивый, а у сына всё как-то не на месте и несоразмерно. Руки слишком крупные, как ковши у экскаватора, и нос-то длинноват, и лоб широковат, и плечи покатые, как косое коромысло.
– Вы уж простите, Степан Дмитриевич, что я так ворвался, – начал Елезар, стирая полотенцем тальк с рук. – Я как узнал, что у нас тут операция не по профилю, так сразу и прибежал. Коля-то у нас не очень подкован в таких «полевых» болячках.
– Да ну что вы, очень рад! – Я пожал ему руку, хотя был согласен: момент для знакомства чудовищный. – Василий Никанорович сказал, я теперь под вашим началом?
– Именно так. Он поделился, вы в нейрохирургию рвётесь? – Он задорно боднул меня плечом. – Очень хорошо, молодой человек!.. Стереотаксис – ещё лучше. Изумительная тема для работы. Окажу всю посильную помощь в вашем обучении… Людмила Павловна, – кликнул он в двери пожилую сестричку, – принесите карточки на стол Панфилову!.. Ну, товарищ, чего кота за хвост тянуть, пойдёмте знакомиться с пациентами.
Николай пошёл писать отчёт, а я направился за внезапно оживившимся Елезаром.
– Я решил вам сразу на пробу передать двоих, по успехам в их лечении постараюсь оценить ваши умения. Если возникнут вопросы, не стесняйтесь задавать. Первая пациентка у нас девочка, которую брат шарахнул по голове обухом тяпки, второй – дедушка с подозрением на онкологию лобной доли. Дедушка у нас уже первично осмотрен, анализы отправлены в лабораторию. Будут готовы к завтра.
Мы спустились и зашли в палату на первом этаже. Мужская, на шесть коек. Тоже очень чистая, с бязевыми занавесками на распахнутом окне. На тумбах в стаканах стояли ромашки. Возрастной состав лежал разнообразный; видать, обходились без распределения. В углу спал совсем беленький, как Дед Мороз, старичок, у стены сидел мальчишка, может, лет семнадцати, и ещё две койки пустовали.
– Лёшка! – позвал Чернышев молодого пациента с газетой. – Где новенький?.. – Тут он заозирался, нахмурился. – И этот дурак наш где?
– Да смолить пошли. – «Лёшка» кивнул в сторону улицы.
– Тьфу ты! – сплюнул Чернышев. – А чего не остановил?
– Дак не слушаются. – Он развёл руками.
Елезар цыкнул, подошёл к окну, высматривая пропавших пациентов. А я заметил в неприметном углу за дверью какое-то тощее гидроцефальное тельце, прикрытое простынкой. Дышал мальчонка тяжело, медленно. Я подошёл поближе, пытаясь понять, в сознании он или нет, пощупал температуру и пульс. Температура была нормальной, пульс замедленный.
– А это кто? – Я указал на него с интересом.
– Ой, да ну. – Чернышев поморщился, отмахнулся. – Сын алкоголика, паралитик, двойной ВПС, деформация лёгкого и водянка сверх того. Родитель вовремя не обеспокоился здоровьем, а теперь уж всё впустую, необратимо. – Он пощёлкал пальцами перед больным. – Полнейший идиот!
– Как вы резко с ним… – заметил я осторожно.
– О нём и папаша-то не справился ни разу! Небось и похоронить не захочет. Под забором пьяненький проваля…
Бледное тонкое тело с заплывшей головой резко, сипло вдохнуло. От страшного звука грудь содрогнулась, и мальчишка что-то вяло протянул, подняв на нас рыбий взгляд. Елезар на него строго взглянул, будто тот его перебил сознательно.
– Я к чему… – продолжил он, пока я с ужасом смотрел в лицо пациента; у нас в Куйбышеве таких прятали ото всех на свете, в общих палатах они не валялись. – Ни нам, ни стране, ни даже семье это тело не нужно. А мы из кожи вон лезем, чтобы оно жило. Ну кому от его существования легче?.. Людочке, что его обхаживает ежедневно? Отцу его? Мне? Вам?.. А ему самому, думаете, он такой нужен?
Он вперил в меня такой взгляд, будто действительно ждал ответа. Я снова посмотрел на синюшное тело на койке. Губы блестели от слюны, каждый вздох звучал будто последний.
– Всё равно ж не сегодня, так завтра помрёт. – Чернышев понизил голос, скосив глаза на болезненно-фиолетовые пальцы больного: – И знаете, Степан Дмитрич, что самое плохое?.. Ни расходы, ни усилия, ни даже то, что оно всё никому не надо… А плохо то, что надо.
– В смысле? – не понял я.
Он не ответил. Выпрямился и спокойно вышел в коридор, будто вообще ничего странного не сказал. Я выбежал за ним и ещё секунду-другую задумчиво смотрел вслед. С одной стороны, мы-то, медики, лучше всех знаем, что с такими дальше случается: выселяют за сто первый километр вместе с неблагонадёжными, чтоб глаза не мозолили, и жалеть неча. Там уж как-нибудь сами помрут. А с другой – он бы ещё громче сказал, а то вдруг на Камчатке не расслышали! При пациентах-то! Мы же тут все делаем вид, что сострадание – основа нашей жизни. Хотя никто ни прежде, ни сейчас не знал и не знает, что с такими делать, какое тут милосердие. Кто-то ведь и сам смерти просит…
Вон, в деревне под нашим Фурмановым одну бабку инсультом так стукнуло, что позабыла всю себя. А как паралич прошёл, злобы прибавилось – частый случай. Следить за ней было некому, и родственнички её посадили на собачью цепь в дырявый хлев. Вот она там и в жару, и в стужу сидела, бранясь самым курчавым матом и кидаясь на всех, кто мимо проходил. Мыли её из шланга с расстояния. Чем и как кормили, уж не знаю и знать не хочу. Прожила так три года, зимой как-то «залаяла» от пневмонии и просто не проснулась в одно утро. Конечно, сколько-то о ней для видимости погоревали, но называли это не иначе как «своё отмучилась». А была ведь такой хорошей, доброй женщиной, вязаные салфетки мне присылала и к праздникам отправляла открытки, моя мама буквально у неё на глазах росла.
Терять себя – это больнее и страшнее всего. И хотел бы я отыскать для себя хоть какой-то ответ. Ведь вроде и жалеешь, но тогда откуда это отвратительное облегчение, когда находишь этих людей на заднем дворе – повесившимися на кушаке?..
Мы с Чернышевым вышли на улицу. Солнце стояло в зените, цветы на клумбах разварило – густо пахло мальвой, солнце припекало голову. Я вспомнил, как меня летом отправляли на спортивные соревнования за город и как мы с ребятами убегали за забор и там слизывали нектар с клевера. Елезар принюхался, напрягся. Лицо его всё заострилось, как у собаки. Он заглянул за угол да как закричал:
– Ах ты паразит! – За рукав он вытащил пациента, выбил из его руки самокрутку и быстро затушил подошвой. – Только отвернусь – уже кочегарить принимаешься! По могиле соскучился?!
Пациент – мужичок лет пятидесяти, сухонький, синенький, – зарделся, попятился, пытаясь спрятаться за спиной другого пациента, но Елезар уже вошёл в кураж.
– Куда собрался?! Подь сюда! Двух недель не прошло, как мы ему опухоль вырезали, пол-лёгкого ж оттяпать пришлось! Чего улыбаешься? Самому-то не стыдно? Себя не жалеешь, так нас пожалей! Три часа возились над тобой по локоть в крови! Знала б Леночка, ради кого к семье не поехала, лишь бы этого дурака спасти! – бранил он больного. – Вот знаете, Степан Дмитрич, за что бы Петра Первого за уши оттаскать? Да за то, что нам курение завёз! От сигарет уже больше граждан померло, чем от чумы! Пойдём! – Он дёрнул пациента за локоть. – Есть у меня лёгкие курильщика в спирту, пойдём, батенька, покажу тебе! Красивые, чёрные, как гнойная кишка!.. Вы, Степан Дмитрич, пока знакомьтесь – вот ваш сбежавший пациент, – а я через минутку вернусь! Только этому балбесу покажу, что с ним станет!
Елезар ушёл, уводя за собой больного, а я обернулся на своего, который тут же испуганно выбросил самокрутку под ноги.
* * *Врачебный кабинет здесь был один на троих, у каждой стенки – по столу да по шкафу. Он же и приёмная. Мне передали бывший Липниковский стол, который, впрочем, давно стоял пустым. Я всё удивлялся, как у них тут просто, по-семейному; персонал друг друга, кажись, годами знает, притёрся. Работают чётко, слаженно. К пациентам тоже относятся без лишних церемоний. Я поймал себя на ощущении, будто я в пионерлагере, только теперь мой черёд быть вожатым: так же тепло, режимно, масса дел, чтение в тихий час да микояновские котлетки на обед.
С детским любопытством я оббе́гал этажи больницы, заглянул в сарай, в стойло, в процедурную, походил по огороду. Нашёл остов недостроенного корпуса, с пациентами познакомился. Рентген у девочки был неплохой: трещина в черепе тонюсенькая, сама быстро зарастёт, а пока только диуретики и симптоматическое. А деду ещё предстояло помучиться – готовиться к пневмоэнцефалографии. Долго и муторно ему объяснял, как проводится процедура и что он будет чувствовать при этом. Бедный напугался, наверное, до полусмерти, процедура и правда дрянь.
После отбоя для пациентов персонал собирался в ординаторской на летучку. Я удивился, что нигде ни единой пепельницы и никто не курит. Казалось, это такой особый медицинский шик – кто кого перекурит и переплюнет в ранней смертности. Служебная комната была хороша, даже лучше, чем у нас в Буяльского: зелёный диван, абрикосового цвета стены, плетёный половичок, кружевные занавески и белая оконная рама. Совсем как в каком-нибудь партийном клубе.
Меня всем официально представили, хотя я, в общем-то, со многими уже познакомился. Оставался только дядя Лёня – худой, носатый, загорелый, с плохими зубами и без трёх пальцев на левой руке: только большой и указательный, как клешня у краба. Лицо неприятное, безбровое, с глубокими носогубными складками и маленькими глазами. Дядя Лёня был и санитар, и дворник, и конюх; тут же на заднем дворе доживала свои дни старая рыжая кобыла Зорька, на которой врачи выезжали на дом.
Рабочие моменты обсудили быстро; обсуждать-то, по сути, было нечего, всё благополучно. Василий Никанорович сразу отлучился спать. Тут же над примусом засвистел чайник, потянулась из радиолы томная мелодия о любви. На столе, как на скатерти-самобранке, появились баранки и смоква.
– Вы угощайтесь, Степан Дмитрич, – обратилась ко мне завхоз, защёлкали спицы у неё в руках. – Не стесняйтесь, я ещё наварю… Вкусно?.. Рада! У нас тут, знаете, новые лица – большая редкость! Вы же у нас, кажется, из Куйбышева?
– Так точно. – Я кивнул, пригубил чай, заботливо налитый для меня в эмалевую кружку.
– Ой, я так люблю Поволжье! Мы с мамой как-то ездили на теплоходике по Волге, берега какие красивые, раков горами подают.
Я довольно кивнул, словно это я ей своими руками раков подавал.
– И как там? Расскажите нам всё-всё! – Её глаза загорелись жадным любопытством. – Сильно отличается от нашего Свердлодара?
Не хотелось как-то обижать, так что я сказал:
– Пожалуй, отличается. У вас тут тихо, славно. Тут горы, там побережье. Городок-то камерный, как в сказке, не то что наша суета. Впрочем, знаете, в военные годы в Куйбышеве я даже на Ольгу Лепешинскую попал. – Я подмигнул, этим я любил хвастаться. Настасья Львовна делано схватилась за сердце.
– Счастливчик! А больница-то, больница?
– О-о, огромная клиника, куча корпусов, учебные кафедры, студенты, масса персонала. Знаете, – я лукаво улыбнулся, словно какую-то тайну сообщал, – сейчас вот родильный дом хотят строить. Одно только хирургическое на двести коек…
– Где больница больше, там ответственности меньше, – как бы невзначай презрительно заметил Николай.
Ой и зря ты рот открыл! Я тут же с задором спросил:
– А сам-то много операций наделал?
– Может, немного, но каких. Меня в Сибирь распределили, – мрачно сказал он. – В село возле трудового лагеря. На сотни километров ни одного врача.
– А ты не больно молод? – Я сощурился. – Мне казалось, ты сейчас по распределению работаешь?
– Я досрочно защитился. – Николай горделиво поднял подбородок. – Окончил аспирантуру в том году.
– О как! Самородок! – В груди поднялось трудноопределимое неприятное чувство; если аспирантуру окончил в его годы, то и правда самородок. Но ведь наверняка же это его отец везде протащил… Даже немного завидно. – Ну-ка, расскажи, и как там в Сибири?
– Пациенты редкие, но один десятерых стоит: то бандиты, то пострадавшие. Амнистированных после третьего бродило много, сам понимаешь. Из развлечений – чистый spiritus vini, – щёлкнул он себя по горлу. – Ну, я-то, конечно, не пил. – Он немного подумал, видно, выбирая историю, чтобы меня впечатлить. – Вот был случай: гулаговский хирург напился с их фельдшером, и этот самый фельдшер предложил его вскрыть…
– Ой, Николай Елезарыч, хватит, – поморщилась Елена Филипповна.
Она сидела в стороне, на диване, подперев голову рукой. Из-под полы халата выбивалась плиссированная юбка, на носике туфли поблёскивал лаковый блик.
– Честное слово! – горячо воскликнул он. – Вот вы не верите, а вы напишите ему, он вам расскажет. Я и адрес дам! Так вот разрезать-то товарищ разрезал. Всё по чести – от подбородка до брюха. И органов не повредил, а ведь в такие сопли был – дай бог сказать «мама». А как зашивать, так оба запаниковали. Накрыл товарища салфетками, а сам понёсся собак запрягать – искать кого-то трезвого. И ведь нашёл, не потерялся.
– И что? – поразился я. – Умер фельдшер?
– Выжил, да ещё и шрам красивый такой остался. – Николай провёл ногтем от гортани до пупка. – Это ведь я его зашивал.
– Да ну, врёшь! – поразился я.
Мне казалось, я слышал где-то уже эту байку. Ну, фантазёр. Николай самодовольно ухмыльнулся:
– Самые опытные хирурги приходят из глуши.
– Опытный не значит хороший, – ехидно отметил я, побарабанив по щеке. – Это значит, резать много приходилось. А то и зареза́ть.
Тут он как-то нервически дёрнулся.
– Что?! Да неужели попал? – хлопнул я почти в восторге по столу.
Краем глаза я заметил, как Чернышев-отец отвернулся. Повисла плотная тишина. Спицы Настасьи защёлкали чаще.
– Ничего, – заговорила Елена Филипповна. – У всех своё кладбище есть. Небось и у вас имеется.
– У меня ещё никто не умирал, – железно ответил я.
Она вздохнула, перевела взгляд в тёмное окно, где в стекло билась пяденица.
– А у вас что же?
– А я прежде в акушерии работала.
Я с пониманием кивнул: высокая цена ошибки.
– И почему переучились?
Елена убрала выбившиеся волосы за ухо, в её голосе появилась отстранённая усталость.
– Да чего уж, сами понимаете. Такая карусель, крика немерено. По пятнадцать часов не вылезаешь из родильной. Да не то самое плохое – больница была неважная. Отключали то свет, то воду, инструментов не хватало.
– А ты про главного расскажи! – вкрутила Настасья почти с наслаждением.
– Да-а, акушер-гинеколог был мерзавец, – фыркнула сестра. – Гавкал на персонал и рожениц, а потом во всём винил нас. Однажды привезли к нам девочку. Первородящую. Живот надутый, твёрдый как камень. Когда сняли с саней, увидели огромную лужу крови. Отслойка плаценты. Повезли в родильную палату. Крови переливать не оказалось – даже её заказывал недостаточно! А у нас с ней одна группа и резус были. Я предложила свою.
Елена хмуро прикрыла рот кулаком. Видно, внутри у неё ещё тлело жаркое изнуряющее волнение.
– Начались разбирательства, комиссии, проверки. Нужен был козёл отпущения, и им сделали меня. Дескать, не по инструкции, не по уставу действовала. – Уголок её губы по-звериному дёрнулся вниз, будто от укола, злой огонёк мелькнул в глазах. – Больше по старой специальности я работать не могла и не хотела. Казалось, мне в медицину путь заказан, не гожусь я жизни спасать, раз смерть трогает, раз изжить пытаются…
– И вот тут как раз и появился Василий Никанорович, – перебила анастезистка, и Елена качнула головой.
– Да, в составе той комиссии был и он. По окончании предложил переучиться и пойти к нему; сказал, как раз таких ему и не хватает. Уже как шесть лет здесь. Оказалось, всё зависит от людей, Степан Дмитрич. И главное: здесь не убегают от ответственности. Надеюсь, вы тоже такой человек.
Ну, что я ещё мог сказать? Только кивнул опять, как китайский болванчик.
– Василий Никанорович и меня, можно сказать, спас, – подхватила рыженькая Татьяна, яшмово-загорелая, вся в веснушках до кончиков пальцев, как в звёздах.
– Она у нас, вообще-то, ленинградка, – гордо сообщила мне завхоз.
– Да ну тебя, Настя! Я там только отучилась, вы ей не верьте, Степан Дмитрич.
– Так и что же? Как спас? – жадно спросил я.
– И смех и грех. Экстренно оперировали видного творческого деятеля после аварии. Положили на стол, ввели в наркоз. А у него реакция оказалась. А кто станет проверять-то реакцию эту, когда человек прямо на столе истекает? Умереть не умер, но откачивали долго. А он взял и жалобу накатал.
– Ай, заноза, – хмыкнул я.
– Не то слово! Да ещё в таких выражениях, требовал не меньше чем главврача уволить. А она у нас хорошая была – и не скажешь, что крупный начальник. Мы все, конечно, горой за неё, но наказать кого-то надо. А кто у нас этот «кто-то»? Ну, интерн, без заслуг и званий, кем ещё жертвовать? – с усмешкой сказала Татьяна. – Думаю, ну всё! Только вещи собирать. И тут вдруг Василий Никанорыч. Встретился с нашим деятелем, поговорил по душам…
– Он у нас имеет великий дар убеждения. – Елена улыбнулась из своего угла.
– И представляете, Степан Дмитрич, деятель отозвал жалобу. А потом Никанорыч приходит к главной, тыкает в меня. Говорит, Галина Иванна, а отдайте, говорит, её мне! И вот я здесь.
– А санитар ваш что? – Развернулся я к дяде Лёне, тихонько сидевшему в уголочке с томиком.
– Амнистированный, – буркнул он.
Неловко.
– Репрессирован студентом в тридцать пятом. Выпустили в пятьдесят пятом.
«Это что же надо было сотворить, чтобы двадцать лет дали?!» – с ужасом подумал я. И он тут ещё сидит так наравне со всеми в тёплой ординаторской, баранки ест! А кто узнает, что я в одной больнице с арестантом работал? Позор. Ну, ничего. Скоро и ноги моей тут не будет.
Я только одного бывшего арестанта знал прежде; правда, за что посадили, так и не понял, вроде ограбил кого-то. Косой, кривой, хромой, смотреть противно. Словно его всего поломали, смяли, как газету, а потом расправили без особого усердия. Работал то в стройбригаде, то баржи разгружал. Нигде не задерживался, потому что пристрастился к спиртному, как многие сидельцы. Жил недалеко от нашей больницы в бараках. Я мимо них ходить не любил, всегда там кто-то кричал, и оттуда несло гарью и топлёным свиным салом. Иногда за копеечку или за опохмел он помогал нашим санитарам разгружать привозы. Такой загорелый до черноты дядька, сухой, как вяленая вобла, с бесконечно пустыми глазами и отёкшим лицом. Перед всеми расстилался, чуть ли туфли не лизал. Слащавенько так: дайте, мол, доктор, помогу! А потом денег в кармане недосчитаешься.
– И… за что? – тихо спросил я.
– Пятьдесят восьмая. Студенческая глупость. – Голос трескучий, как горящее полено походного костра. – Вначале только одного схватили. Пообещали, если других сдаст, его отпустят. Сделал как хотели, да и сам потом отправился отрабатывать забой. – Он вздохнул, погрустнел. – Мать только жалко. Не дождалась.
– Когда дядя Лёня к нам попал, – вставила Настасья, – больной был насквозь, тощий, как скелетик. Со своей этой котомочкой пришёл: «А вам работник не нужен?» – жалобно пропела она. – А мы ему: какая тебе работа! Больному такому, чай, помрёшь не сегодня, так завтра, а за похороны кто вернёт? Положили к нам. Елезар Григорич уж сколько с ним намучился.
– Да там ничего такого. – Чернышев отмахнулся.
– Как же, даже операцию какую делать пришлось!
– Силикоз, ещё кисты нагноились. Первый раз такое видел. – Он пригубил чай. – Что ты, Лёнька, нарочно, что ль, руду вдыхал?
Дядя Лёня что-то пробурчал и спрятался за книгой – а-а, Уэллса читает. Ударил одиннадцатый час.
– Ой, разговорились мы что-то с вами. – Чернышев-старший картинно потянулся. – Спать пора! Мы с Людмилой сегодня дежурим. Остальные кыш по койкам! – Он замахал на нас ладонями, как на воробьёв на детской площадке.
Все разбрелись по спальням. В отделении погасили свет, наступила тишина. Ночь здесь была по-южному ясная, глубокая. Каждую звёздочку видно. На потолок падал раздвоенный прямоугольник света стоящих во дворе двух желтоглазых фонарей. Я вслушался в звуки за стеной: кажется, Николай тоже лёг спать. Я включил настольную лампу и сел сочинять письмо.
«Здравствуй, милая моя Наташа! Сразу же следом отправляю тебе ещё письмо! Как ты? Как мама? Кормят нас хорошо, сказывается климат – каждый день дают фрукты. Познакомился с коллегами. С первого взгляда все опытные, доброжелательные. Но кое-что мне не нравится. Ты прочитай и скажи, я надумал?
Значит, Василий Никанорович Липников у нас главврач, милый дедулька, но слепой как крот, ещё и ходит либо с палкой, либо перемещается на каталке. Маловероятно, что вообще занимается лечением, хотя официально оперирующий (!) завотделением торакальной хирургии. Говорит, помогает в операциях, а такие помощники и даром не нужны. Чернышевы вместо него.
Чернышев Елезар Григорьевич. Оперирующий завотделением нейрохирургии, но опыт у него шире. Кажется, поработал где-то в Москве. Несдержанный человек! Представляешь, ворвался к нам на операцию! Хам. Но его Липников забрал после (позорнейшего) увольнения из Буяльского к себе.
