Маньчжурский гамбит. Книга шестая
А я подошёл к окну и снова уставился в сторону дальней части территории. Туда, где стоит вагон с танком.
Эта железная зараза по-прежнему сидела у меня в голове занозой. Вывезти нельзя, спрятать некуда, разобрать некогда. Замуровать штабелем горбыля? Разберут, если захотят. Комиссия придёт не вежливые поклоны бить, а искать оружие, и первое, куда полезет любой военный, – это как раз закрытый вагон в тупике. К тому же, вагон, который мы так-то угнали у японцев.
Значит, надо не прятать.
Надо сделать так, чтобы в этот вагон никто не полез добровольно.
И вот тут меня осенило.
Есть на свете вещи, которые не станет трогать ни один проверяющий в мире. Ни в тысяча девятьсот двадцатом году, ни в двухтысячном. Я это знаю точно, потому что в прошлой жизни у меня был партнёр, возивший через две границы контрабанду в цистернах ассенизационной машины. Пятнадцать лет возил. Ни один таможенник ни разу не открыл люк. Никто не хочет ковыряться в дерьме. Просто по-человечески не хочет.
Я подскочил к окну, открыл его, высунулся и заорал на весь двор:
– Пётр! Бегом ко мне!
Селиванов примчался через пять минут, запыхавшийся, со стопкой книг под мышкой.
– Слушай задачу, – с порога объявил ему. – Бросай книги, как Еремей вернется от батюшки, бери его и дуй в Затон, к молочникам. Мне нужен навоз. Коровий.
Управляющий несколько раз моргнул, сделал осторожный шажок вперед.
– Ваше сиятельство… навоз? – переспросил он с сомнением.
– Навоз, Пётр Иванович. Дерьмо. Экскременты крупного рогатого скота.
– Так… эээ… зачем? – искренне удивился он.
– Затем, что будем ставить парники, как появится возможность. – Я говорил абсолютно серьёзным тоном, каким в прошлой жизни объяснял налоговой происхождение неуказанных в декларации доходов, – У нас в общине полным-полно народу. И детей навалом. К марту может быть повальная цинга. А в парнике, да с хорошим навозом, редиска с луком идут уже в феврале. Заодно завалинки у бараков утеплим, а то дует.
Селиванов смотрел на меня, как на буйнопомешанного. Минуты две. Потом с тревогой в голосе поинтересовался:
– Сколько брать-то?
– Возов двадцать.
Управляющий крякнул. Чуть не уронил книги на пол от неожиданности. Взгляд у него стал совсем взволнованный. Он, похоже, решил, что “его сиятельство” на почве нервного стресса в одно мгновение сошел с ума. Такая беда похлеще любых проверок.
– Двадцать?! Павел Александрович, это ж… это ж почитай пятьсот пудов дерьма!
– Пятьсот… – я задумался, переводил чертовы пуды в тонны. – Так и есть, все верно.
– Да у одного хозяина столько сроду не наберётся! И китайцы, вы поймите, китайцы весь навоз в округе под себя гребут, у них в Фуцзядяне парников этих несчитано. Они мне цену набьют втрое!
– Значит, пусть набьют, – категорично заявил я, – Плати не торгуясь. Бери у трех хозяев, а лучше у четверых.
Пётр Иванович сдвинул шапку на затылок, потер свободной рукой лоб. Он никак не мог сообразить, что за вожжа попала князю под хвост.
– И вот что самое главное, – продолжил я. – Сегодня не везём. Ни в коем случае.
– Как не везём? – окончательно потерялся в моей замысловатой логике Селиванов.
– Так. Сегодня договариваешься, платишь задаток и уезжаешь. А привезут завтра. Ровно к десяти утра, своими санями, обозом. Не в девять и не в одиннадцать. Ровно в десять.
Управляющий нахмурился, подумал немного.
– Потому что смёрзнется, – произнес он медленно. – Привези сегодня – к утру камень будет.
– Именно. Мне нужен горячий, из середины бурта. Чтоб дымился. Скажи хозяевам: возьму только парной, мёрзлый разворачиваю обратно и денег не плачу.
И вот тут до Петра Ивановича дошла вся глубина моего дьявольского плана. Взгляд его посветлел, лицо стало радостным.
Он медленно повернул голову. Посмотрел в окно, на дальний конец двора. На товарный вагон, стоящий в тупике.
Потом обратно на меня.
– Танк, – выдохнул он. – Ваше сиятельство. Вы навоз… в вагон его хотите? Ох ты ж, слава тебе господи. Я грешным делом подумал, прихворал наш князь.
– В вагон, Пётр, – кивнул я с усмешкой, – Ставим перегородку из горбыля, внутри, метрах в трёх от дверей. За перегородкой брезент, за брезентом наша железка. А от перегородки до самых дверей – навоз. По самую притолоку. И снаружи ещё возок вывалить, чтоб куча смотрелась естественно.
– А дверь?
– А дверь оставим открытой. Запертую всякий проверяющий норовит открыть, это у них в крови. Открытую, из которой на тебя вываливается коровье дерьмо, обойдут по широкой дуге и в протоколе напишут: осмотрено, ничего не обнаружено.
Управляющий громко рассмеялся, хлопнул себя свободной рукой по бедру.
– Ох, Павел Александрович, – высказался он радостно, – Вот ведь голова у вас. А ведь и правда никто не полезет.
– Никто, Пётр. И вот ещё что. Пусть завтра везут коровье дерьмо прямо по главной дороге, не таясь. Если там соглядатаев оставили, нам будет полезно, когда они такую процессию увидят. Все. Езжай.
Селиванов поклонился, перехватил свои драгоценные книги поудобнее и вылетел за дверь.
Я посмотрел ему вслед, покачал головой.
Тридцать лет отжимал заводы и топил конкурентов, а теперь спасаю собственную шкуру коровьим дерьмом.
Ну и ладно. Главное, чтоб сработало.
Гастона решил пока не расстраивать. Человек всю душу себе порвал, пока отогревал эту машину жаровнями, обкалывал ломами примёрзшие траки. Разговаривал с ней, как с больной лошадью, пару раз слышал его бубнеж. А тут он узнает, что его колесницу победы завалят навозом по самую башню. Перегородку мы, конечно, поставим, но сам факт. Да и часть все равно протечет.
Пусть бедолага француз хоть ночь поспит спокойно.
Прошёлся по кабинету, еще раз мысленно проверяя список возможных проблем.
Оружие в тоннеле. Золото в тоннеле. Папки и печати там же. Книги уедут к ящикам. Танк завтра к полудню превратится в кучу дерьма.
Твою же мать. А водка?
Вернулся к окну, посмотрел на цех. Над крышей ровно стоял парок. Колонна работала.
У меня нет никаких бумаг на производство. Ни на партию Ковальского, ни на любую другую. Ни акциза, ни патента, ни казённого дозволения на винокурение. Договор между двумя частными лицами – это не разрешение. Это всего лишь доказательство, что я продаю то, что не имею права производить. Мой расчет был на поддержку Дин Сяна. А с недавнего времени и на губернатора. Кто же знал, что Хондзё окажется настолько настойчивым и подтянет военных.
Но даже не в этом главная беда.
Дело в человеческой природе. Приедет завтра китайский капитан с солдатами, обыщет постройки, ничего не найдёт и затоскует. Потом откроет склад, а там ящики, в которых в древесной стружке, ровными рядами лежат пьянковские гранёные штофы, полные кристально прозрачного продукта.
И что он сделает?
Составит акт об изъятии до выяснения. Погрузит на подводы. Половину сдаст в казну, половину утащит в свою норку.
Значит, дразнить гусей нельзя. Ни одним ящиком.
Схватил шубу и отправился в цех.
Внутри ровно гудело. Где-то наверху шипел пар, в дальнем углу двое парней возились с угольными фильтрами. Бессонов обнаружился у приёмного узла – стоял, сгорбившись над стеклянным «попугаем», и разглядывал ареометр с таким выражением, будто там вот-вот появится неразменный рубль.
– Семён Андреевич, – позвал я химика.
– Девяносто шесть и одна, – не оборачиваясь, сообщил профессор. – Просела на десятую. Уголь садится, я вам говорил.
– Говорили. – я не стал спорить, – Сколько у нас готового продукта?
Бессонов, наконец, повернулся.
– Сорок два ведра, – ответил он с явным удовольствием. – Двадцать разлито в штофы, укупорено и уложено в ящики. Это Ковальскому, десять ящиков стоят на складе под замком. Остальное пока в бутылях, ждёт розлива.
Сорок два ведра. Пятьсот с лишним литров чистейшего продукта.
– Всё это сегодня уезжает с лесопилки, – категорично заявил я.
Профессор моргнул. Медленно выпрямился, лицо у него стало очень нехорошее.
– То есть как – уезжает? – Бессонов даже голос повысил, чего за ним отродясь не водилось. – Павел Александрович! Сортировка должна отстояться! Ей после угля положено минимум трое суток покоя, иначе вкус будет резкий, незавершённый! Мы с вами не сивуху для мужиков гоним!
– Семён Андреевич…
– И тара! В чём я повезу двадцать два ведра? Штофы под остаток не готовы, укупорка не сделана, а бутыли я не отдам, в них идёт следующая партия!
Он раскраснелся, снял очки и принялся протирать их полой фартука. Верный признак, что профессор на грани нервного срыва.
– Продукт уезжает не с лесопилки, а со склада, – пояснил я спокойно, – За ворота сегодня не выедет ни одна подвода.
Химик замер с очками в руках.
– Куда же тогда?
– В определенное место.
Бессонов открыл рот, собираясь возмутиться, что ему, как “начальнику цеха”, в первую очередь положено знать о всех местах.
– Семён Андреевич. – Я взял с верстака пустой штоф, повертел в пальцах. Тяжёлое толстое стекло, чёткие грани, клеймо Пьянковых на донышке. – Вы работаете на меня. Не так ли?
– Разумеется, но…
– Вот и не будем путать наши роли. Ваше дело – колонна, фильтры и качество продукта. Куда этот продукт денется до завтрашнего полудня – моя ответственность. Сейчас пришлю парней, покажете, что и как грузить.
Профессор медленно водрузил очки обратно на нос.
Секунды три он смотрел на меня молча. Обиделся, разумеется. Но Бессонов человек умный, а умные быстро понимают, когда разговор перестал быть дружеской беседой.
– Слушаюсь, – сказал он наконец.
– Вот и славно. А теперь объясню, зачем всё это, чтобы вы не считали меня самодуром.
Поставил штоф обратно на верстак.
– Завтра в полдень сюда придут военные с предписанием об обыске. Всех помещений без исключения. И цех, и склад. Разрешения на винокурение у нас нет. Теперь по делу. Ящики Ковальского уходят как есть, запечатанные, их всего десять. С остатком сложнее. Бутыли не годятся, стекло побьём. Что есть покрепче?
Профессор помолчал, соображая.
– У Петра есть бочонки, – ответил он, – Дубовые, из-под масла. Штук восемь наберётся, если поискать. Отмыть содой, ошпарить кипятком… – Химик поморщился, как от зубной боли. – Дуба продукт нахватается, конечно. Но не пропадёт.
– Сколько времени вам потребуется, чтобы все подготовить?
– Часа три. Если дадите четверых в помощь.
– Дам шестерых. И вот ещё что. Вёдра три оставьте на складе.
Химик удивлённо поднял брови.
– Зачем? Вы же сами велели убрать всё.
– Затем, что пустой склад под замком выглядит подозрительнее полного. Приходит человек с обыском, отпирает дверь, а там гулкая пустота. Пусть будет три ведра. И попросите Сергея Петровича написать бумажку, что спирт затребован в лазарет на перевязочные нужды. Раненый у нас настоящий, доктор настоящий.
Бессонов оправил фартук и посмотрел на меня поверх очков.
– Вы, Павел Александрович, страшный человек.
– Я осторожный человек, Семён Андреевич. Это разные вещи, просто выглядят похоже.
Глава 3
Когда последний пункт моего “преступного” списка был реализован и водка переехала в туннель к золоту и оружию, я, наконец, выдохнул. Отпустило. Теперь китайские вояки могут хоть всю лесопилку перевернуть с ног на голову, хрен они что найдут. Будут вопросы по производству, все спишу на нужды лазарета. Вот такой я чудаковатый тип. Чтобы обеспечить медчасть спиртом, замутил свой цех. И поди докажи, что все совсем не так.
Потом настроение улучшилось еще больше. Вернулся Еремей после разговора с батюшкой. Отец Иоанн согласился провести крестины завтра утром. Правда, по заверению Ерёмы, священник сдался не с первого раза. Поупирался для порядку. Мол, в пятницу с утра не положено, и вообще, как же так, за один день. Но обещанные на нужды храма денежные вливания склонили отца Иоанна в нужную сторону.
Мало того, обещал быть к утру, так еще сказал, что пролетку за ним присылать не надо, у прихода есть свой транспорт. Только попросил, чтоб к его приезду всё было готово, потому как ему к полудню надо вернуться обратно, требы служить.
Я выслушал доклад Еремея и велел ему срочно найти Селиванова. Оставалось еще одно дело, самое “дерьмовое”. В прямом смысле.
Не успели Петр и возница выехать с территории лесопилки, как у ворот раздался автомобильный клаксон.
Створки снова поехали в стороны, во двор вкатился автомобиль. Чёрный, блестящий и мне хорошо знакомый.
Это пожаловал Линь Чжао собственной персоной. Следом за первой машиной ехала вторая. Чуть попроще и поскромнее. Обе тачки развернулись у крыльца и встали.
Глава харбинской Триады выбрался на улицу, поправил перчатки. Увидел меня в окне конторы, кивнул и сделал приглашающий жест рукой. Я шустро спустился вниз. Появление мафиози на сегодня точно не было запланировано. А значит, случилось нечто крайне важное. Вряд ли он примчался за авансом. Да и не оговаривали мы с ним такие детали. По умолчанию я должен был оплатить услуги Цинбана после выполненной работы.
– Господин Чжао, – я спустился с крыльца. – Признаться, не ждал такой чести.
– Князь.
Китаец коротко поклонился. Дёрнул сначала одной щекой, потом второй – у него это означает улыбку.
– Деньги для оплаты готовы, – продолжил я. – Обе суммы, как условились. Если ты по этому поводу.
– Перестань, – мафиози небрежно махнул рукой. – Оплату я заберу по факту и точно не здесь. Сначала о деле. Как говорят у вас, у русских, принес тебе две новости, князь. Одна хорошая, вторая плохая. Начну с плохой. Для выполнения первого заказа мне потребуется чуть больше времени. Есаул исчез. Он и его люди стояли на старой заимке за Затоном, четыре версты вниз по Сунгари. Мои “братья” быстро нашли их. Но… Вчера вечером заимка опустела.
– Как опустела?
– Полностью. – Чжао пожал плечами. – Ни людей, ни коней, ни повозок. Печь холодная, следы затёрты. Ушли разными дорогами, не по тракту.
Я на мгновение задумался. В принципе удивляться не стоит. Майор Хондзё глобально меняет свой план. После отмены кордона мог забеспокоиться насчет Красильникова и велеть тому покинуть место дислокации.
– Сколько нужно времени, чтобы найти? – спросил китайца.
– Двое суток сверху. Может, трое. – Чжао говорил спокойно, без тени сомнения. – Толпа всадников не иголка, князь. Они где-то едят, где-то поят лошадей, где-то покупают овёс. Люди видят. Люди говорят. Но за пределами города моим “братьям” сложнее.
– Хорошо, – кивнул я. – Главное, чтобы нашли.
– Насчет этого не волнуйся, – Чжао снова дернул щекой. Типа улыбается. – Оплату за Красильникова отдашь, когда заказ будет выполнен. Мы берём деньги за выполненную работу, а не за обещание. Ну а теперь вторая новость. Хорошая.
Мафиози развернулся к той машине, что поскромнее, и посигнализировал своим парням.
Дверца открылась. Из тачки вылез сначала крепкий китаец, а потом, как смачный плевок, на улицу буквально вылетел господин Приходько собственной персоной. Так понимаю, его подпихнули сзади.
Руки у очкарика были связаны спереди, тонкой бечёвкой, лицо в некоторых местах отливало синевой.
– Мои люди старались его не трогать, – пояснил Чжао. – Но этот неразумный человек пытался сначала убежать, а потом решил выстрелить в одного из “братьев”. Сам понимаешь, князь, пришлось провести с господином беседу.
Я слушал Чжао, кивал, а сам смотрел на Приходько и думал.
Новость действительно прекрасная. Вот она, та сволочь, что трижды пыталась мне нагадить. Человек, который лично носил есаулу задаток от майора Хондзё, кого я обещал предъявить губернатору Бао. Из него можно вытрясти много интересного.
Но!
Чжао привез его на лесопилку в крайне неудобный момент. Завтра приедет комиссия, а у меня тут связанный человек майора. И главное, обратно его теперь не отправить даже с Чжао. Если где-то поблизости трутся военные, а я почти уверен, что это так, они непременно под каким-либо предлогом остановят машину мафиози и проверят, не помогает ли он князю Арсеньеву избавляться от “запрещенки”.
То есть Приходько нужно оставлять здесь и, судя по всему, тоже засовывать в туннель. А я бы очень не хотел светить его перед гнидой.
– Осеев! – окликнул инженера, который уже топтался неподалёку. – Этого отвести в подвал. Туда же, где семёновец сидел. Двоих на дверь, воды дать, руки не развязывать. И чтоб ни одна живая душа с ним не разговаривала.
Приходько дёрнулся было, открыл рот. Судя по несчастной физиономии и заискивающему взгляду, хотел пасть в ноги, чтобы просить милости. Осеев не дал очкарику развернуться с драматической сценой. Молча взял его за шиворот и повёл к пакгаузу.
Не до допросов мне сегодня. Совсем не до допросов. Пусть посидит на прелом сене, подумает о жизни. Ему полезно. Что делать с пленником дальше, буду решать после отъезда триады.
– Благодарю, господин Чжао, – повернулся я к китайцу. – Работу по этому человеку ты сделал быстрее, чем обещал. Не откажешься от чаю?
– Откажусь, – ответил китаец. – Но не потому, что не уважаю тебя и твой дом. Приеду пить чай, когда у тебя на лесопилке будет спокойно. А в ближайшее время покоя точно не будет.
Я насторожился.
– То есть?
– То есть я привёз твоего человека сам, а не прислал людей, исключительно потому, что хочу предупредить. – Чжао посмотрел мне в глаза. – Ты хороший партнёр, князь. Платишь вовремя, слов на ветер не бросаешь. Поэтому скажу то, чего мог бы не говорить. Завтра к тебе придут военные.
– Знаю, – я махнул рукой в сторону конторы. – Вон, у меня лежат их бумажки. Оповестили о своем завтрашнем прибытии.
– Хорошо, что знаешь. – Мафиози кивнул. – Только, думаю, не обо всем. Гарнизон вчера нанял подводы. Через людей с Пристани, а те работают с нами. Восемь саней с возчиками. Оплата вперёд, на весь завтрашний день, с полудня и до темноты.
– Восемь подвод, – повторил я.
– Восемь. А людей поедет пятеро.
Вот тут реально было над чем подумать.
Пятеро. На лесопилку, где двести душ, шесть строений, цех, пакгаузы, пилорама. Пятеро задолбаются обыскивать лесопилку. Им на это потребуется дня три, не меньше.
Но восемь саней под пятерых – это уже не просто обыск. Это вывоз.
– У меня в Фуцзядяне обыски бывают по три раза в год, – обронил Чжао. – Смотреть приезжают верхом. А когда заказывают обоз, значит, уже решили, что именно повезут.
И тут у меня в голове всё сошлось. Сложилось разом, за пару секунд, как костяшки домино.
Они приедут, походят, ничего не найдут. Находить нечего, я сегодня об этом позаботился. И тогда составят акт. Производство без патента, склад без описи, пожарных мер нет. Всё чистая правда, между прочим.
А дальше начнут грузить все добро, которое имеется на лесопилке.
Цех разберут. Инструмент вынут. Продовольствие со склада, хозяйственные запасы. Дойдут до котельной, где стоит «Ланц». Его, уверен, тоже заберут. И все исключительно с обоснованием.
Если остановить немецкую машину – встанет цех, а потом замёрзнут бараки. К ночи двести человек при минус двадцати пяти окажутся в промёрзших коробках. Буржуйки есть, но их слишком мало.
Значит, когда начнут разбирать «Ланц», тот же Селиванов встанет в дверях котельной. А за ним – все остальные. С топорами, вилами и тем самым оружием, которое у меня, по мнению Хондзё, где-то припрятано.
Вот почему военные приедут впятером.
Это приманка. Их мало ровно настолько, чтобы толпа решила, будто справится, и достаточно, чтобы потом было кому написать рапорт о вооружённом нападении на военный караул.
Меня к этому времени на лесопилке не будет. Без хозяина сорвутся быстрее, тут и гадать нечего.
А когда сорвутся, на территорию заявятся люди Красильникова, которые вчера ночью снялись с заимки за Затоном и растворились в поле.
Подавление бунта. Прискорбный инцидент. Русские беженцы напали на караул, пришлось применить силу. К счастью, совершенно случайно рядом оказался отряд семеновцев. Так что русских убили русские. Что поделаешь, бывает и такое.
К утру от лесопилки останется дымящаяся куча, а от двухсот человек – тот самый посемейный список, который сейчас составляет Михаил.
Всё, что я сегодня делал, не стоит ни хрена. Я готовился к обыску, а эти сволочи уже все решили.
– Господин Чжао, – я вежливо улыбнулся мафиози. – У меня к тебе просьба. Личная.
– Говори, князь, – кивнул он в ответ.
– Будь добр, прямо сейчас, когда покинешь лесопилку, заедь на Артиллерийскую, к Соломону Марковичу Блауну. Передай на словах: князь Арсеньев просит немедленно доставить приглашение генерал-губернатору Бао Гуйцину. Завтра, к девяти утра, он ждет его в гости на крестины и по вопросам сватовства. Приглашение личное, семейное, от меня. И пусть Соломон Маркович непременно укажет, что наш последний разговор о совместных интересах должен вступить в силу. Срочно.
Чжао не шелохнулся. Постоял, разглядывая меня своими чёрными глазами.
– Губернатор Бао, – произнёс он ровно. – На крестины. К девяти утра. Передам.
Чжао направился к автомобилю, открыл дверцу.
– Скажу твоему Блауну, чтоб поспешил. До вечера успеет.
– Спасибо. Я твой должник.
– Нет, князь. – Китаец забрался в машину, но дверь пока не закрывал. – Ты мой партнёр. Это выгоднее для нас обоих.
Взревели моторы, автомобили развернулись и покатили к воротам.
Я смотрел им вслед и активно думал.
Теперь нет смысла прятать Приходько. Более того, он нужен мне под рукой. Завтра очкарику выпадет удивительная возможность познакомиться с губернатором Харбина. Приходько еще не знает об этом, но он расскажет Бао все, что знает о планах и действиях Хондзё. Искренне и очень достоверно.
Только вот незадача.
Русский князь заявляет китайскому губернатору, что японский майор Хондзё нанял есаула Красильникова для убийства полковника Цзин Юаня, а теперь с этим самым Цзином подружился, но водит его за нос. Звучит, конечно, красиво. А доказательства где?
Про то, как мы с Манью сидели в шкафу и слушали весь разговор от начала до конца, рассказывать нельзя. Придётся объяснять, каким образом я попал ночью в кабинет японского разведчика. Такое объяснение мне самому дорого выйдет.
Значит, нужны такие факты, которые убедят Бао в правдивости моих слов. И в том, что Приходько реально связан с самураем, а не актер, которого я нанял разыграть спектакль.
Я посмотрел еще раз на закрывшиеся ворота, а затем отправился к подвалу, куда только что увели очкарика.
Да уж… Тимофей сейчас был бы как нельзя кстати.
Разговор с очкариком нужен сегодня, потому что я должен понимать, насколько он ценен как источник информации.
У спуска в подвал столкнулся с Осеевым. Инженер как раз поднимался по обледенелым ступеням, застёгивая на ходу полушубок.
– Посадил, ваше сиятельство. Двоих сейчас поставлю в охранение. Руки не развязывали, как велели.
– Хорошо. Алексей, стой.
Он остановился.
– Мы ведь не всё оружие снесли вниз? – поинтересовался я безмятежным тоном.
Осеев нахмурился, соображая.
– Ящики все до единого, ваше сиятельство. Караульные винтовки оставил, две штуки, иначе совсем глупо выглядит. Ну и по мелочи, что у людей при себе.
– Вот про мелочь и говорю. У тебя что?
– «Наган», – ответил инженер после небольшой заминки. Он никак не мог понять, к чему все идет.
– Давай сюда.
Осеев молча расстегнул полушубок, вытащил револьвер и протянул рукоятью вперёд. Ни одного вопроса. Тем и ценен.
– Все, ступай. Верну через час.
Я сунул оружие за пояс, кивнул Алексею и пошел вниз по ступеням.
В подвале было сыро, холодно и воняло прелым сеном. Приходько сидел в углу, там же, где совсем недавно грустил подхорунжий Зверев. Услышав шаги, дёрнулся и попытался встать на ноги. Не вышло.
Я придвинул ногой перевёрнутый ящик, сел напротив и с полминуты просто смотрел на очкарика.
Разглядывал внимательно, по-хозяйски.
Скула разбита, под левым глазом наливается. Губа рассечена. Парни Чжао работали от души, но без фанатизма – руки и корпус не трогали, били только по физиономии.
Скверно. Завтра эта физиономия будет сидеть перед очень важным гостем, и гость должен видеть человека, который говорит добровольно. Синяки придется как-то объяснить. Но новых быть не должно. Ни одного.
– Матвей Семёнович, – начал я. – Третьего дня вы получили в игорном доме на Пристани кожаный портфель и отвезли его в «Заимку», есаулу Красильникову. Пять тысяч иен. Расскажите подробно.
Очкарик заморгал. Следом началось то, что я и ожидал.
– Ваше сиятельство, помилуйте… какой портфель? Господь с вами! Меня оболгали, я человек честный, я в конторе служил семнадцать лет…
Дальше он говорил ещё что-то. Про то, как страдал, как голодал, как прибился к ночлежке на Пристани и как его все обижали.