Иное измерение

Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри борются два человека: тот, что умел просчитывать риски и принимать холодные решения, — и тот, другой, почти забытый, который когда-то писал письма матери и гладил собаку. Тот, второй, хотел остаться. Не ради паствы, не ради «Пути» — ради этой женщины, стоящей у окна.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Остаюсь. Но если через неделю станет жарче — уедем вдвоём.

Наталия кивнула. Она не улыбнулась — она вообще редко улыбалась, — но что-то в её лице разгладилось, словно она только что прошла опасный участок и вышла на ровную дорогу.

Рябов же думал о другом. Задерживаясь здесь, он терял преимущество внезапности. Тот, кто послал проверяющих, не остановится. За ними придёт кто-то ещё. Кто-то, кто знает о приборе. Кто-то, кто умеет с ним бороться.

Он ошибался лишь в одном: этот кто-то уже пришёл.

В трёх кварталах от его дома, в гостинице для командировочных, капитан Кайсаров настраивал детектор и составлял план операции. До воскресенья оставалось четыре дня.

Кайсаров решил не ждать четверга. Осторожность осторожностью, но время работало против него: с каждым днём «Путь» прирастал новыми адептами, а зона покрытия расширялась. Если Рябов действительно собрал усилитель на основе разработок «Альфы», через месяц под его контролем мог оказаться весь город. Этого нельзя было допустить.

Он выбрал среду — день, когда собраний не было, и кинотеатр пустовал. Под видом журналиста из областной газеты (у него было удостоверение — настоящее, такие делаются в их ведомстве за полчаса) он явился к администратору «Пути». Администратором оказался тот самый Виктор, бывший инженер, а ныне ревностный служитель.

— Я хотел бы взять интервью у Учителя, — сказал Кайсаров, предъявляя удостоверение. — Для рубрики «Духовные искания». Читатели интересуются.

Виктор оглядел его с ног до головы. Взгляд у него был цепкий, но в глубине глаз мерцала та самая расслабленность, какую даёт только воздействие прибора, — человек, привыкший доверять, потому что доверие стало для него физиологической потребностью.

— Учитель не даёт интервью, — сказал Виктор. — Но вы можете прийти на собрание в воскресенье. Увидите всё сами.

— Я бы хотел заранее ознакомиться с обстановкой, — мягко настаивал Кайсаров. — Чтобы написать более точный репортаж. Может быть, вы покажете мне зал?

Виктор колебался. Кайсаров на всякий случай положил руку на детектор, висевший на поясе, — стрелка дёрнулась, но несильно. Фоновое излучение, не опасное. Прибор в зале был выключен.

— Хорошо, — сказал Виктор. — Только недолго.

Они прошли в зрительный зал. Здесь всё было переделано под нужды секты: ряды кресел убраны кругом простые скамьи, сцена задрапирована белой тканью, на заднике — стилизованный символ «Пути»: расходящиеся круги, словно от камня, брошенного в воду. Красиво. Профессионально. Кто-то из адептов явно имел художественное образование.

Пока Виктор рассказывал об истории движения, Кайсаров медленно обходил зал, держа руку у пояса. Детектор фиксировал изменения поля, и к сцене стрелка отклонялась всё сильнее. Источник был там — скорее всего, под деревянным настилом.

— А это что? — спросил он, указав на люк в полу у края сцены.

— Подсобка, — ответил Виктор чуть быстрее, чем следовало. — Там старое оборудование кинотеатра. Мы не пользуемся.

— Понятно, — Кайсаров кивнул и сделал пометку в блокноте.

Он вышел из кинотеатра через двадцать минут, имея на руках план зала, приблизительное расположение источника и уверенность в том, что Рябов — не шарлатан. Прибор был. Прибор работал. И судя по качеству исполнения, Рябов знал, что делает.

Теперь нужно было увидеть самого Учителя.

Он увидел его в тот же вечер — случайно или почти случайно. Проходя мимо дома с геранью на окнах, Кайсаров заметил, как из подъезда выходит молодой мужчина в простой куртке, в сопровождении женщины лет тридцати. Мужчина был невысок, худощав, ничем не примечателен — кроме глаз. Эти глаза Кайсаров узнал сразу. Он видел такие глаза у людей, прошедших спецподготовку: взгляд, который одновременно смотрит на тебя и сквозь тебя. Взгляд человека, который знает то, чего не знаешь ты.

Рябов.

Кайсаров перешёл на другую сторону улицы и пошёл следом — на достаточном расстоянии, чтобы не вызвать подозрений. Рябов и его спутница (видимо, та самая Наталия из досье) направились в сторону парка. Шли молча. Она держала его под руку — жест одновременно интимный и охранительный, словно она не то поддерживала его, не то прикрывала.

В парке они сели на скамейку. Кайсаров остановился у киоска с газировкой, делая вид, что читает газету. Он был достаточно близко, чтобы слышать обрывки разговора.

— ...проверки — это только начало, — говорил Рябов. Голос у него был негромкий, но чёткий, с той особенной дикцией, какая вырабатывается у людей, привыкших говорить перед аудиторией. — Они знают, что искать. И они не остановятся.

— Мы можем уехать, — ответила Наталия. — Прямо сейчас. Собрать вещи — и на поезд.

— Поздно. Если они уже прислали проверяющих, значит, город под наблюдением. Меня могли засечь. — Он помолчал. — И ещё... я чувствую что-то. Что-то чужое.

Кайсаров внутренне напрягся. Рябов говорил о нём — он был почти уверен.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Наталия.

— Я не знаю. Как будто кто-то слушает. — Рябов оглянулся, и на секунду его взгляд скользнул по фигуре у киоска. Кайсаров вовремя уткнулся в газету. — Может, паранойя. А может, и нет.

— Тогда тем более надо уезжать, — сказала Наталия.

— Нет. Я обещал тебе остаться. Я останусь. Но воскресное собрание будет последним. После него — сворачиваемся.

Они встали и пошли обратно. Кайсаров дал им отойти на квартал и двинулся следом. Теперь он знал три вещи. Первое: Рябов планирует закрыть секту и исчезнуть. Второе: воскресное собрание — последняя возможность взять его с поличным. Третье: у Рябова есть интуиция — или нечто большее, — и он уже подозревает о слежке.

Времени на раскачку не оставалось. Кайсаров вернулся в гостиницу, поднял трубку и позвонил Лиханину.

— Объект подтверждён, — доложил он коротко. — Прибор класса «Альфа» в рабочем состоянии. Вожак — Рябов. Планирует сворачивать деятельность после воскресенья. Рекомендую операцию в воскресенье, во время собрания.

— Добро, — ответил Лиханин после паузы. — Группу захвата высылаю. Будут в субботу. Действуй по обстановке.

Кайсаров положил трубку и посмотрел в окно. Там, за серой пеленой дождя, горел фонарь у дома с геранью. Где-то за одним из этих окон сидел человек, возомнивший себя богом. И этот человек пока не знал, что охота на него началась не в воскресенье. Она началась в ту самую минуту, когда Кайсаров сошёл с поезда.

Но и Кайсаров не знал кое-чего. Он не знал, что Наталия, прощаясь с Рябовым в подъезде, сказала:

— Тот человек у киоска. Ты его видел?

— Видел, — ответил Рябов. — Не журналист. И не просто зевака.

— Откуда знаешь?

— По тому, как он стоял. Слишком правильно. Слишком профессионально. — Рябов усмехнулся. — Меня не так учили стоять в карауле, чтобы я не отличил военного от штатского.

Он поднялся в свою комнату, достал из тайника портативный излучатель, проверил заряд аккумуляторов и положил прибор на стол. Рядом лёг автомат Калашникова, привезённый ещё с заставы, — неучтённый, списанный по ведомости, которую подписал Шмелёв, находясь в очередном сеансе «просветления».

В воскресенье всё должно было решиться.

Глава третья

Человек, назвавшийся Артуром Блейком, появился в городе за два дня до воскресенья, но Рябов узнал о его существовании только в субботу вечером. Блейк не ходил на собрания, не искал контактов с адептами, не оставлял следов. Он действовал так, как действуют профессионалы его уровня: изучил объект, составил психологический профиль, выявил уязвимости и нанёс удар в нужное время и в нужном месте.

Уязвимостей у Рябова было две: Наталия и растущее чувство, что его загнали в угол. Блейк использовал обе.

Он пришёл в субботу, в девятом часу вечера, когда осенние сумерки уже сгустились в полноценную тьму, а редкие фонари на окраинной улице лишь подчёркивали её, а не разгоняли. Рябов только вернулся из храма, где провёл последние приготовления к воскресному собранию, и теперь сидел у себя в комнате, перебирая бумаги — те самые, что собирался сжечь.

Стук в дверь был коротким, уверенным. Не так стучали адепты. Не так стучала Наталия. Не так стучали проверяющие.

— Открыто, — сказал Рябов.

Вошедший был высок, сухощав, одет в неприметное серое пальто — такое, в каких ходят командировочные инженеры средней руки. Лицо у него было из тех, что забываются сразу после того, как человек выходит из комнаты. Но глаза — вот что Рябов заметил первым делом. Глаза у гостя были холодные, оценивающие, лишённые того характерного расслабленного блеска, какой бывает у людей, попавших под поле прибора. Этот человек не был адептом. И он не боялся.

— Добрый вечер, — сказал гость, присаживаясь на стул без приглашения. — Моё имя Артур Блейк. Я представляю интересы одной европейской организации, названия которой вам слышать не обязательно. У нас с вами есть общая проблема и общий интерес.

Рябов медленно опустил руку под стол, где в ящике лежал портативный излучатель.

— Не стоит, — сказал Блейк, заметив движение. — На меня ваш прибор не подействует. Я прошёл курс подготовки. Теменная доля экранирована. — Он коснулся виска кончиком пальца. — Фармакология, знаете ли. Определённые препараты, определённые тренировки. Ваш луч для меня — просто лёгкое покалывание. Не более.

Рябов убрал руку. Он не знал, врёт гость или нет, но проверять не хотелось. Вместо этого он спросил:

— Что вам нужно?

— Вы. Точнее, ваш прибор. Ещё точнее — технология, на которой он основан. — Блейк говорил спокойно, почти лениво, но в голосе его чувствовалась та особая уверенность, какая бывает у людей, привыкших получать то, что они хотят. — Вы, господин Рябов, сидите на золотой жиле, но не можете ею воспользоваться. Завтра здесь будет группа захвата. Вы это знаете. Я это знаю. Ваша паства отправится в фильтрационные лагеря. Прибор изымут и запрячут в сейф до следующего тысячелетия. А вы — вы отправитесь туда, куда отправляются все, кто слишком много знает и слишком мало контролирует.

— Откуда вы знаете про группу захвата?

— У нас хорошая разведка. — Блейк позволил себе лёгкую улыбку, больше похожую на оскал. — Лучше, чем у вашего Управления секретного взаимодействия. Мы следили за разработками «Альфы» с самого начала. Мы знали о лаборатории в тайге. Мы знали, что документация не была уничтожена полностью. Мы ждали, когда кто-нибудь — достаточно умный и достаточно безрассудный — найдёт её и запустит заново. Вы нашли. Вы запустили. Теперь мы хотим получить результат.

— В обмен на что?

Блейк достал из внутреннего кармана конверт. В конверте лежали документы: паспорт на имя Сергея Викторовича Никонова, тридцати двух лет, жителя Новосибирска. Авиабилет до Москвы на завтрашний рейс, вылет в 6:15 утра. Ещё один билет — Москва–Берлин, с пересадкой во Франкфурте. И фотография — небольшая, но уютная лаборатория где-то в Оксфордшире, с новейшим оборудованием и людьми в белых халатах, готовыми работать под началом нового руководителя.

— Мы предлагаем вам выход, — продолжал Блейк. — Вы передаёте нам центральный элемент вашего усилителя — тот самый резонатор, который вы собрали на основе схем «Альфы». Остальное можете оставить здесь, пусть ваши чекисты подавятся. С этим элементом и вашими знаниями мы сможем воспроизвести технологию в наших условиях. Вы получаете новую личность, новую лабораторию, неограниченное финансирование и — что важнее всего — свободу. В Англии нет Управления секретного взаимодействия. Там вообще много чего нет из того, что есть здесь.

Рябов смотрел на документы. Предложение было щедрым — настолько щедрым, что вызывало подозрения. Но в главном Блейк был прав: времени не оставалось. Если завтра штурм — он теряет всё.

— Мне нужно подумать, — сказал он.

— Думайте быстро. Я буду ждать вас у чёрного входа в кинотеатр в полночь. Вы придёте с резонатором и со всем, что сочтёте нужным взять. Мы уедем сегодня же. К утру будем в Москве. — Блейк поднялся. — И ещё одно, господин Рябов. Ваша женщина. Наталия. Она не должна знать.

— Почему?

— Потому что она — ваше слабое место. Через неё вас найдут за полчаса. Её телефон уже прослушивается, квартира — под наблюдением. Если вы позвоните ей или попытаетесь забрать с собой — операция провалена. — Блейк направился к двери, но у порога обернулся. — Это бизнес, господин Рябов. Не более. Но бизнес, в котором на кону ваша жизнь.

Он вышел, оставив после себя запах дорогого одеколона и тревожную, звенящую тишину.

Рябов сидел неподвижно минуту, может, две. Потом встал, достал из тайника излучатель и положил на стол. Рядом — конверт с документами.

Он думал о Наталии. О том, как она стояла у окна и говорила: «Останься». О том, как держала его под руку в парке. О том, что она была единственным человеком, который верил в него, а не в поле прибора. И о том, что Блейк прав: брать её с собой нельзя.

Но оставить её здесь — значило обречь на допросы, фильтрацию, возможно, тюрьму.

Он снял трубку телефона и набрал её номер. Гудки шли долго — десять, пятнадцать секунд. Никто не ответил.

Рябов набрал снова. Снова гудки. Снова тишина.

Странно. Она всегда отвечала. Даже ночью.

Он положил трубку и подошёл к окну. Фонарь горел, как всегда, но что-то изменилось в мире за стеклом. Что-то неуловимое, как сдвиг частоты на генераторе.

В этот момент он и принял решение. Не из страха. Не из жадности. Из холодного, трезвого расчёта, который стал его второй натурой. Прибор можно собрать заново. Паству — набрать новую. Наталию... Наталию он найдёт потом, когда всё уляжется. Или не найдёт. Жизнь продолжалась.

Он начал собираться.

Кайсаров сидел в гостиничном номере и слушал.

Прослушка телефона Рябова была установлена два дня назад — без санкции суда, разумеется, но в их ведомстве на такие мелочи давно не обращали внимания. Линия шла через коммутатор на почтамте, и сигнал передавался на небольшой приёмник, подключённый к диктофону. Кайсаров прослушивал записи каждый вечер, но до сих пор ничего интересного не было: короткие разговоры с Виктором, ещё короче — с Наталией, какие-то бытовые поручения.

Сегодняшний вечер был другим.

Сначала — звонок на квартиру Наталии. Пять гудков. Отбой. Снова звонок. Снова пять гудков. Отбой. Кайсаров знал, что Рябов звонил из дома — его линия определилась сразу. Но почему Наталия не отвечала? Она должна была быть дома — по крайней мере, час назад, когда Кайсаров проходил мимо её дома, в окнах горел свет.

Интуиция — та самая, из-за которой Лиханин считал его излишне дотошным, — забила тревогу.

Кайсаров оделся, проверил пистолет, взял портативный детектор и вышел в ночь. До дома Наталии было пятнадцать минут пешком. Он прошёл их за десять.

Подъезд был не заперт — обычное дело для провинциальных домов. Он поднялся на четвёртый этаж, нашёл нужную дверь и прислушался. Тишина. Ни шагов, ни голосов, ни звука работающего телевизора. Только где-то наверху капала вода из крана.

Он позвонил. Никто не открыл.

Тогда он достал отмычку — стандартный набор, входящий в снаряжение любого оперативника, — и аккуратно, почти бесшумно, открыл замок.

В прихожей горел свет. На вешалке висело её пальто. На полу стояли тапочки — те самые домашние тапочки с помпонами, которые носят женщины, живущие одни.

Наталия лежала в комнате, на полу у телефонного столика. Трубка свисала со шнура, покачиваясь из стороны в сторону, и из неё доносился размеренный гудок. Удар был нанесён сзади, профессионально и безжалостно — один точный удар в основание черепа. Она умерла мгновенно, даже не успев понять, что случилось. Лицо её, обращённое к потолку, было спокойным — таким, каким бывает лицо человека, который просто не ожидал удара.

Кайсаров замер в дверях. Он видел смерть много раз — на войне, на спецоперациях, в камерах для допросов, — но сейчас, глядя на эту женщину, которая ещё утром пила чай и смотрела в окно, он почувствовал то, что чувствовал редко: холодную, методичную ярость. Не к убийце — к тому, кто это заказал. К тому, кто использовал её как разменную монету в игре, смысла которой она даже не понимала.

Он заставил себя отвлечься от эмоций. Эмоции в его работе были роскошью, которую он не мог себе позволить.

Первым делом — звонок Лиханину.

— Первый, — доложил он, когда на том конце сняли трубку. — Объект «Спутник» мёртв. Убита примерно час назад. Профессионально. Почерк не местный.

Лиханин помолчал. Потом спросил:

— Рябов?

— Пытался дозвониться до неё дважды в последние полчаса. Судя по времени звонков, после убийства. — Кайсаров бросил взгляд на часы. — Либо он не знает, либо у него железные нервы. Я склоняюсь к первому.

— Кто тогда?

— Неизвестно. Но в городе появился кто-то третий. Кто-то, кто знает об операции. Кто-то, кто тоже охотится на Рябова. Или на прибор.

Лиханин выругался — тихо, сквозь зубы, но весьма выразительно.

— Группа захвата выехала, — сказал он. — Будут в городе к пяти утра. Штурм кинотеатра — в восемь, перед началом собрания. Мэр уже подготовлен. Легенда — утечка химикатов из подвала кинотеатра. Квартал оцепят, гражданских эвакуируют.

— Поздно, — сказал Кайсаров. — Если третий игрок уже здесь, он не будет ждать утра. Рябов — его цель. Возможно, они уже в контакте.

— Твои действия?

— Выдвигаюсь к кинотеатру. Наблюдение до подхода группы. Если увижу Рябова — задержу самостоятельно.

— Рискованно.

— Рискованнее упустить.

Пауза.

— Добро, — сказал Лиханин. — Действуй. Но Кайсаров... постарайся взять живым. И третьего тоже. Мне нужны ответы.

Кайсаров положил трубку, бросил последний взгляд на Наталию и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Тело обнаружат утром — соседи, милиция, суета. К тому времени всё уже кончится. Или только начнётся.

Он шёл к кинотеатру дворами, держась в тени и поминутно проверяя детектор. Фон в городе был повышенный — сказывалась близость прибора. Но пока — без всплесков. Рябов ещё не включил излучатель. Или включил, но направленно.

Кинотеатр «Октябрь» высился в конце улицы тёмной громадой, лишь у чёрного входа горела тусклая лампочка. Кайсаров занял позицию в арке соседнего дома — достаточно близко, чтобы видеть вход, достаточно далеко, чтобы не быть замеченным. Часы показывали без четверти двенадцать.

В полночь у чёрного входа появились двое.

Рябова Кайсаров узнал сразу — по фигуре, по походке, по тому, как он нёс объёмистый чемодан. Второй был незнаком: высокий, в сером пальто, двигался с кошачьей грацией профессионала. В руках у него тоже был чемодан — плоский, похожий на те, в каких перевозят аппаратуру.

Они вошли внутрь. Кайсаров отметил время — 00:03.

Теперь всё зависело от того, как быстро они выйдут и куда направятся. Если у них транспорт — придётся импровизировать. Если пойдут пешком — он успеет сообщить группе.

Время потекло медленно, как вода из неисправного крана. 00:15. 00:30. 00:45.

В 00:52 они вышли. Чемоданы были тяжелее, чем прежде, — видимо, Рябов забрал не только резонатор, но и кое-что ещё. Кайсаров напрягся. Фон полностью упал, прибор отключили.

Они свернули в проходной двор, потом — в переулок, потом — на параллельную улицу, где стояла машина. Тёмная «Волга» с выключенными фарами. Третий сообщник — водитель — ждал за рулём.

Кайсаров понял, что времени звонить в штаб уже нет. Машина тронулась, и он принял решение, которое Лиханин назвал бы «самодеятельностью», а сам он — единственно возможным вариантом.

Он поймал такси — чудом, в такое время, — и бросил водителю:

— За той «Волгой». Не светись. Двойной тариф.

Водитель, пожилой мужик с лицом человека, многое повидавшего, хмыкнул и нажал на газ.

Группа зачистки прибыла в город в 05:10.

Два микроавтобуса без опознавательных знаков, двенадцать человек в штатском, но с выправкой, не оставляющей сомнений в роде занятий. Старший группы — майор с фамилией Горелов и лицом, начисто лишённым эмоций, — разместил людей в здании напротив кинотеатра, реквизированном под оперативный штаб.

Мэр города, разбуженный звонком из области в четыре утра, действовал по инструкции. К шести утра квартал был оцеплен. Жильцам окрестных домов объявили по громкой связи: «Внимание! В подвале кинотеатра "Октябрь" обнаружена утечка химических веществ. Возможно токсическое заражение. Просьба сохранять спокойствие, покинуть квартиры и проследовать к автобусам для временной эвакуации. Повторяю...»

Гражданские выходили из подъездов — заспанные, перепуганные, кутающиеся в одеяла и пальто. Дети плакали. Старухи крестились. Милиция оцепляла периметр, стараясь не отвечать на вопросы, которых и так было слишком много.

К восьми утра квартал опустел. Остались только опергруппа, оцепление и пустой кинотеатр.

Горелов, получив доклады от разведчиков, нахмурился. Что-то шло не так. По плану, к этому времени у кинотеатра уже должны были собираться адепты «Пути» — воскресное собрание было анонсировано заранее. Но площадь перед входом оставалась пустой.

— Может, слухи об эвакуации дошли? — предположил заместитель.

— Или их предупредили, — ответил Горелов. — Связь с Кайсаровым есть?

— Нет. Последний доклад — в ноль-сорок пять. С тех пор молчит.

Горелов выругался — примерно теми же словами, что и Лиханин часом ранее. Впрочем, приказ оставался приказом. В 08:15 он отдал команду на штурм.

Спецназовцы в специальных шлемах — тех самых, с экранированием теменной зоны, разработанных ещё для операций по нейтрализации лабораторий «Альфа», — вошли в здание через главный вход, через чёрный ход и через крышу. Действовали быстро, слаженно, как на учениях.

Зал был пуст.

Скамьи стояли ровными рядами. Сцена была задрапирована белой тканью. Символ «Пути» — расходящиеся круги — висел на своём месте. Но ни людей, ни прибора, ни Учителя.

В подсобке под сценой Горелов нашёл следы поспешных сборов: обрывки проводов, пустые крепления, несколько списанных аккумуляторов, которые Рябов не счёл нужным забирать. Главный элемент — резонатор — исчез.

— Ушёл, — констатировал Горелов в докладе Лиханину. — Предположительно, минувшей ночью. Вместе с неизвестным сообщником. Кайсаров, по всей видимости, ведёт преследование. Его местонахождение неизвестно.

Лиханин выслушал доклад молча. Потом отдал приказ, который ему самому не нравился:

— Объявить Кайсарова в розыск как свидетеля. Рябова — как особо опасного. Ориентировку разослать по всем аэропортам, вокзалам, постам ГАИ. Фотографию — из личного дела. И свяжитесь с Москвой. Если они летят — перехватывать на подлёте.

Он положил трубку и долго смотрел на карту, висевшую на стене. Где-то на ней, между областным центром и Москвой, двигалась тёмная «Волга», а в ней сидел человек, который думал, что переиграл всех. А следом за ним ехал другой человек, который думал, что ещё может всё исправить.

Ошибались оба.

Самолёт на Москву вылетал через два часа.

Москва встретила их предрассветной мглой и мокрым снегом, который падал не столько с неба, сколько из воздуха — липкий, тяжёлый, превращающий улицы в месиво. Рябов смотрел на столицу через запотевшее стекло такси и не чувствовал ничего — ни страха, ни торжества. Только пустоту, какая бывает после долгого бега, когда дыхание ещё не восстановилось, а финиш уже не радует.

Блейк сидел рядом, прямой и невозмутимый, как манекен. За всю дорогу от аэропорта он не проронил ни слова — только раз, когда проезжали мимо какого-то облупленного здания с колоннами, заметил: «Здесь раньше был ресторан, где обедал Берия. Говорят, неплохо готовили лобио». Рябов не ответил. Ему было всё равно, где обедал Берия.

Гостиница называлась «Восток» и располагалась на окраине, в районе, который даже в светлое время суток выглядел так, словно его забыли достроить лет двадцать назад. Блейк выбрал её именно за это — никаких звёзд, никакой охраны, никаких вопросов. Администраторша, пожилая женщина, взяла деньги без квитанции и выдала ключ от номера на втором этаже.

— Отдыхайте, — сказал Блейк, внося в номер свой чемодан. — Завтра утром получим транзитные визы, вечером — вылет. В Берлине нас встретят. У меня там человек в посольстве, всё схвачено. А пока — не высовывайтесь. Москва не ваш областной центр. Здесь такие, как вы, исчезают быстрее, чем снег на ладони.

Он ушёл, оставив Рябова одного в номере с выцветшими обоями, скрипучей кроватью и видом на промзону. Рябов сел на кровать и закрыл глаза.

Он думал о Наталии. Что-то случилось. Что-то непоправимое. Он чувствовал это тем древним, почти атрофировавшимся чувством, которое называется совестью. Совесть — штука непрактичная, думал он. Она не даёт ничего, кроме боли. Но боль была — тупая, ноющая, где-то под сердцем.