Долг без рецепта

— Это его штамп, — говорит она. — Он всегда ставил его лично. Не доверял помощникам.

— Верно. — Акимов убирает рецепт в папку. Голос звучит глухо, как из-под земли. — А теперь смотрите сюда.

Он достаёт из папки фотографию.

Двое мужчин стоят у входа в аптеку. Тот, что слева, — её отец. Моложе, чем она помнит его в последние годы, но с тем же внимательным взглядом. Тот, что справа, — Акимов. Ирина видит, как он улыбается на снимке. Открыто, без осторожности.

— Вы дружили.

— Да. Я был его стажёром. Он был моим наставником.

— И вы храните эту фотографию в слепом ящике?

— Я храню её там, потому что не могу хранить её на рабочем столе. И не могу выбросить.

Ирина делает шаг ближе. Смотрит на рецепт, который Акимов снова достал из папки. И ловит то, что не замечала раньше.

Штамп сверки стоит не на линии подписи.

Он стоит на линии, где должна быть отметка о выдаче.

— Это не его штамп, — говорит она. — У него был другой. Круглый, с номером аптеки. А это… — Она наклоняется ближе. — Это квадратный. Это штамп другого образца.

Акимов смотрит на неё. В его глазах — не пустота. Удивление.

— Вы правы. Я никогда не замечал.

— Как вы могли не заметить?

Он молчит. Потом переводит взгляд на рецепт и говорит тихо, будто не ей, а самому себе:

— Потому что я смотрел на подпись. Я смотрел на имя. Я смотрел на то, что я не ставил этот штамп. Я смотрел на себя как на жертву. Я никогда не смотрел на сам штамп.

Ирина прочищает горло.

— Значит, штамп поставил кто-то другой. Кто-то, кто имел доступ к аптеке. Кто-то, кто знал, как выглядит штамп сверки, но не знал, что у вашего отца — круглый.

Акимов долго смотрит на неё. Потом поднимает руки к лицу и трёт глаза. Пальцы оставляют красные следы на переносице.

— Есть ещё одна копия. Третья.

Ирина ждёт. Он не продолжает.

— Где она? — спрашивает она.

— Я видел её в день, когда мой отец умер.

Ирина садится на стул. Не потому, что хочет. Потому что ноги перестают держать.

— Ваш отец?

— Мой отец. Он был провизором в этой аптеке до меня. Он увидел рецепт первым. И он сказал мне: «Не подписывай». Но я подписал.

— Что значит «не подписывай»? Вы подписывали рецепт?

— Я подписывал акт сверки. Я подтверждал, что лекарство выдано по рецепту. По правильному рецепту. Отец сказал мне, что с этим рецептом что-то не так. Он не сказал, что именно. Он сказал: «Не подписывай». Я подписал.

— Почему?

Акимов молчит. Он смотрит на свои руки. Потом открывает слепой ящик снова. Достаёт ещё одну папку. Эту он не показывает. Он держит её в руках и смотрит на неё так, будто она может взорваться.

— Я не хочу открывать её. Я открывал её только один раз. И с тех пор не мог заставить себя.

— Откройте.

— Вы не понимаете. Если я открою её, я не смогу притворяться, что не знаю.

— Вы уже не притворяетесь.

Акимов медленно, с усилием, открывает папку. Ирина видит, как его руки — жёлтые от лампы — дрожат.

Внутри — рецепт.

Тот же. Синие полосы. Те же буквы. Имя её отца. Но штамп сверки — круглый. Тот самый, который Ирина только что описала.

А рядом с ним — отметка о выдаче. Сделанная тем же почерком, что и штамп.

— Его почерк. — Ирина говорит это не спрашивая. — Он сам поставил штамп. И сам отметил выдачу.

— Да.

— Тогда почему вы храните этот рецепт? Если он сам всё сделал правильно?

Акимов молчит. Он смотрит на рецепт, и его лицо меняется. Ирина видит, как он стареет на глазах — не физически, а как-то изнутри. Будто каждая секунда молчания добавляет ему год.

— Потому что я не помню, — говорит он. — Я не помню, как этот рецепт оказался у меня. Я помню, как он пришёл на проверку. Я помню, как я подписал его. Но я не помню, чтобы я ставил этот штамп.

Ирина чувствует, как осколки ампулы в кармане впиваются в кожу. Она не вынимает руку.

— Вы хотите сказать, что кто-то подменил рецепт?

— Я хочу сказать, что я не знаю. Я хочу сказать, что я держал в руках этот рецепт почти десять лет и каждый раз, когда я смотрел на него, я видел только подпись. Только имя. Только то, что я виноват.

— А теперь?

— А теперь я вижу, что я не виноват.

Акимов поднимает глаза на Ирину. Голос дрожит — впервые за десять лет.

— Но если не я, — говорит он, — то кто?

Ирина молчит.

Она смотрит на рецепт, который Акимов всё ещё держит в руках. На круглый штамп. На подпись отца. На отметку о выдаче.

И видит то, что не замечала раньше.

На рецепте стоит не одно число.

Она видит двадцать третье число на отметке о выдаче. Но в углу, почти незаметно, карандашом, стоит другое число.

Двадцать восьмое.

И рядом — инициалы.

Т. К.

Ирина поднимает глаза на Акимова.

— Кто такой Т. К.? — спрашивает она.

Акимов смотрит на неё. Его лицо меняется. Он смотрит на рецепт, на карандашную пометку, и его руки — жёлтые от лампы — дрожат.

— Т. К., — повторяет он. — Тимофей Клюев. Мой стажёр. Тот самый мальчик, который не задаёт вопросов.

Ирина смотрит на него. Потом на рецепт. Потом снова на него.

— Вы сказали, что он не задаёт вопросов. Вы сказали, что он просто делает.

— Да.

— Тогда что он делал с рецептом вашего отца?

Акимов открывает рот. Закрывает. Смотрит на рецепт, на пометку, на дату.

— Я не знаю, — говорит он. — Я не знаю, что он делал с рецептом. Я не знаю, почему его инициалы стоят здесь. Я не знаю, почему он не сказал мне.

— Вы спрашивали его?

— Я не знал, что спрашивать. Я не видел эту пометку. Я не видел ничего, кроме подписи.

Ирина встаёт. Подходит к прилавку и смотрит на телефон. Экран погас. Она не включает его.

— Тимофей работал здесь, когда умер мой отец?

— Да. Он пришёл через год после меня. Он был стажёром. Он помогал моему отцу с журналами.

— С журналами?

— С журналом списания. С журналом сверки. С рецептами. Он был доверчивым, но аккуратным. Мой отец доверял ему.

— Доверял настолько, что позволял ставить штампы?

Акимов молчит. Он смотрит на рецепт. Потом на Ирину.

— Мой отец не позволял никому ставить штампы. Никому. Он говорил, что штамп — это подпись, а подпись — это ответственность. Он ставил их сам.

— Тогда почему штамп на этой копии — не его?

Акимов молчит.

Ирина смотрит на него. Потом на рецепт. Потом на фотографию, которая всё ещё лежит на столе. Двое мужчин у входа в аптеку. Отец и Акимов. Молодые. Улыбающиеся.

— Вы сказали, что он поправлял ваши записи, — говорит она. — Вы сказали, что он придирался. Вы сказали, что он доверял вам.

— Он доверял мне. Я не подводил его. Я не подводил его никогда.

— Тогда почему вы храните эту копию? Почему вы храните рецепт, который делает вас виноватым?

Акимов смотрит на неё. Долго. Потом говорит тихо, почти шёпотом:

— Потому что я не хотел, чтобы его нашёл кто-то другой. Потому что если бы его нашёл кто-то другой, он бы решил, что это я. Потому что я не хотел, чтобы мой отец был виноват.

Ирина замирает.

— Ваш отец? При чём здесь ваш отец?

Акимов молчит. Потом достаёт из папки ещё один лист. Ирина видит: это акт сверки. Подписанный, с печатью. И в правом нижнем углу — подпись.

Не его подпись.

Подпись его отца.

— Это акт сверки, — говорит он. — Составленный в день, когда умер мой отец. Он подписал его за два часа до смерти. И там — несоответствие. Одна позиция.

— Какая?

— Серия 04А. Та самая, которая исчезла из журнала списания.

Ирина смотрит на акт. Потом на Акимова. Потом на рецепт с карандашной пометкой.

— Вы хотите сказать, что ваш отец…

— Я хочу сказать, что я не знаю. Я хочу сказать, что мой отец был аккуратным. Он не мог ошибиться. Он не мог не заметить несоответствие. Но он подписал этот акт. И через два часа он умер.

— Как он умер?

Акимов молчит. Он смотрит на свои руки.

— Сердце, — говорит он. — Ему сказали «сердце». Ему было пятьдесят семь лет. Он никогда не жаловался на сердце.

Ирина смотрит на него. На рецепт. На акт. На фотографию.

— Вы думаете, его убили?

Акимов поднимает глаза. В них — не пустота. Не удивление. Что-то другое. Что-то, что Ирина не может назвать.

— Я думаю, — говорит он, — что я храню этот рецепт десять лет, потому что я боюсь не того, что я виноват. Я боюсь того, что виноват кто-то, кого я не могу обвинить.

— Кто?

Он не отвечает.

Ирина смотрит на акт. На подпись его отца. На дату.

И видит то, что не замечала раньше.

Дата на акте — двадцать восьмое.

То же число, что и карандашная пометка на рецепте.

Двадцать восьмое.

Инициалы Т. К.

Ирина поднимает глаза на Акимова.

— Двадцать восьмое, — говорит она. — Двадцать восьмое число. Тот же день, когда умер ваш отец.

Акимов смотрит на неё.

— Я знаю.

— И вы говорите, что Тимофей не задаёт вопросов?

— Я говорю, что Тимофей не задаёт вопросов. — Он смотрит на рецепт. — Но я не говорю, что он не записывает ответы.

Ирина берет телефон с прилавка, и, не глядя на Акимова, набирает номер Тимофея:

— Т. К., — говорит она. — Это ты заказывал списание?

В трубке тишина. Затем щелчок — и короткие гудки.