– Разве они могут в декабре расти? Да еще и такого цвета.
– Как видишь. – Кирилл опустил взгляд на мои ноги и, приподняв брови, произнес: – Да ты промок. Ног, небось, не чувствуешь.
– Почти, – кивнул я. – Проводишь до деревни?
– Конечно. – Кирилл зашагал по протоптанной мной тропинке. – Удивительно, как ты в это место забрел. Обычно сюда никто не приходит из деревенских. Они это место стороной обходят.
– Так я уже два года как не местный, в городе живу, – напомнил я ему, глядя, как мы идем по моим старым следам. Следов же Кирилла, ведущих к роще, видно не было – только новые, которые перекрывали мои старые.
– И что? За два года забыл куда ходить можно, а куда нельзя?
– Меня в этом никто никогда не ограничивал.
Кирилл остановился, просканировал меня с ног до головы своим холодным взглядом и хмыкнул.
– Ну да, ты же сиротка, а дядька твой – алкоголик, которому до тебя не было дела. – Помолчав немного, он добавил: – Местные так говорят.
Если бы я мог, то непременно обиделся на его слова. Правда глаза колет – так всегда говорит баба Шура. Дядя мой и правда был алкоголиком, и ему действительно было плевать на меня. Даже больше: он меня ненавидел.
Так что все верно местные говорят, и оспаривать истину я не мог. Как говориться, о мёртвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды.
– Мы правильно хоть идем? – сменил я тему.
– Думаешь, я тебя на корм волкам веду? – оскалился Кирилл.
– Думаю, что ты заплутал.
– Я этот лес как свои пять пальцев знаю. С закрытыми глазами могу в любой сезон ориентироваться.
– Да что ты? Тогда почему следов твоих не видно? Или ты прилетел к той роще? К тому же ты сказал, что потерял память после аварии.
Кирилл снова остановился и одарил меня насупленным взглядом.
– Следы мои снег припорошил, – буркнул он спустя некоторое время.
– Не заметил, чтобы он шел.
– Потренируй свою внимательность.
Спустя минут десять ленивых перебранок перед нами будто из сугробов выросли заснеженные деревенские домики.
– Ну вот, любуйся, – довольно произнес Кирилл, небрежно махнув рукой на деревню.
Я задумчиво осмотрел дома, которые будто бы видел впервые – иногда так бывает: смотришь на приевшуюся уже картинку и находишь в ней что-то новое, незнакомое. Примерно такое же было сейчас со мной. Место, в котором я родился и жил восемнадцать лет словно бы выглядело иначе. В нем что-то изменилось, и я никак не мог понять, что именно.
– А когда мы успели пройти часовню? – поинтересовался я, вертя головой по сторонам. Не мог я ее не заметить.
– Мы шли в обход, – буркнул Кирилл, выйдя на притоптанную деревенскими тропку. – И вышли с другой стороны.
Так вот почему деревня показалась мне другой. Просто изменился ракурс, с которого я на нее смотрел.
– Зачем? – не понял я. – От этого же путь длиннее в два раза.
– Чтоб волки тебя за задницу не укусили.
Проследив за тем, как Кирилл, притоптывая, стряхивает с обуви снег, я нехотя произнес:
– Спасибо, что вывел из чащи.
– Пустяки. Но больше не плутай. Особенно в окрестностях этой рощи.
– Почему? Что с ней не так?
– Я тебе не энциклопедия, – разозлился Кирилл. – Просто больше туда не ходи. И подснежники рвать не смей, понял?
– Понял, – кивнул я.
Судя по всему, роща там была уже давно, но я о ней ни разу не слышал. Даже баба Шура, которая знала окрестности как свои пять пальцев, ни слова мне про нее не рассказала. Да и я, который с детства бродил по всей деревенской округе, предоставленный самому себе, ни разу не натыкался на это странное место.
Если бы я верил в волшебство, то подумал бы, что место заколдованное. А так в голове было пока только одно: Кирилл страдает какой-то извращенной формой садоводства, и экспериментирует над разными видами подснежников, которым нипочем морозы. Глупо, согласен, но иначе я пока не мог объяснить его ревностное отношение к странной роще.
Будто зная, о чем я подумал, Кирилл бросил на меня злобный взгляд и поспешил по своим делам, оставив меня одного на тропинке размышлять о странной роще и не менее странных красных подснежниках.
Однако холод заставил меня почти сразу же последовать за Кириллом. Пальцы ног я уже давно перестал ощущать и, подходя к дому бабы Шуры, вспоминал первую помощь при обморожении конечностей.
«Необходимо создать обездвиженность поврежденного участка тела, переместить пострадавшего в теплое помещение, дать теплое питье», вспомнилась цитата из школьного учебника по основам безопасности жизнедеятельности.
Баба Шура с этих указаний лишь посмеется. Плеснет мне стопку своей брусничной настойки и заставит выпить ее залпом. Затем нальет в тазик кипятка, накидает туда разных сухих трав и усадит меня рядом с печкой, греть ноги в приготовленной горячей жидкости. Сердце оттает и забьется сильнее, разгоняя кровь по венам. Постепенно начнет клонить в сон, а по телу разольется приятное тепло.
Предвкушая приятные ощущения, я взбежал по ступенькам на крыльцо знакомого дома и нетерпеливо постучал в дверь.
Я репетировал эмоции перед зеркалом каждое утро. Знал почти все их виды и мог легко считывать настроение с лиц людей. Сейчас я выбрал из своего арсенала приветственную улыбку и принялся ждать, когда появится гостеприимная баба Шура.
Долгое время никто не открывал, и моя улыбка начала медленно таять. Однако, когда в сенях послышались торопливые шаги, я снова растянул губы и приподнял их уголки.
Дверь со скрипом открылась.
На пороге, кутаясь в серую шерстяную шаль, стояла Аля.
Глава третья
Ночь и призраки
На кухне витал ароматный запах травяного чая и запечённых яблок. Баба Шура разливала кипяток по чашкам, Аля скромно сидела в углу стола и размешивала сахар в чашке с черным кофе.
– Так к чему было вранье с учебой заграницей? – спросил я, глядя на девушку.
Когда я видел ее в последний раз, в начале осени, она уже была осунувшейся и грустной, но теперь будто стала старше сразу лет на пять и была бледной, как полотно.