С начала ХХ в. арабистика и исламоведение как в Европе, так и в России характеризуются все более выраженным социально-политическим подходом к доколониальной и колониальной истории Востока, получившим особенно широкое распространение в Новейшую эпоху, последовавшую за окончанием Первой мировой войны. Марксистская идеология и методология определили в этот период эволюцию гуманитарных и социологических изысканий не только в Советском Союзе. К середине ХХ в., по завершении Второй мировой войны, как в странах социалистической ориентации, так и во многих центрах исторической и востоковедной науки на Западе – в университетах Италии, Франции, Германии, Великобритании и Северной Америки – все большую популярность приобретают востоковедные работы с выраженным критическим, социально-экономическим подходом, отмеченным к тому же критикой колониального опыта Запада в странах Азии и Африки[237 - Марксистское понимание закономерностей исторического процесса, в том числе истории Востока (Ж. Берк, Ш.-А. Жюльен, М. Родинсон и др.), против Школы «Анналов» М. Блока (1886–1944), структурализма К. Леви-Стросса (1908–2009), англо-американской концепции атлантизма и глобализма (Б. Льюис и пр.).].
В самом начале ХХ в. ведущие акторы колониального передела Востока – Великобритания, Франция, Германия, Италия, имевшие обширные геополитические интересы в Азии и Африке, утверждаются в качестве главных европейских центров ориенталистики. В Европе успешно разворачивается, в частности, систематическое изучение истории, культуры и социальных институтов стран Северной Африки и Передней Азии. Распределение зон влияния в этом регионе между ведущими европейскими державами, в первую очередь между Великобританией и Францией, и определило формирование в них главных центров «академического» востоковедения, в том числе исламоведения.
Английская экспансия на Ближнем Востоке, последовательное установление в ХIX в. режима протектората над значительной частью побережья Аравийского полуострова – важнейшего звена в обеспечении коммуникаций между метрополией и колониальной Индией, оккупация Египта и укрепление позиций в зоне Суэцкого канала, во многом определили вектор «ориенталистических» пристрастий английских востоковедов, многие из которых начинали в тот период свою академическую карьеру в колониальных офисах Каира, Адена или Бомбея.
Сферой исследовательских интересов Франции становится Северная Африка и прежде всего мусульманский Магриб. Магрибистика, как утверждали позже востоковеды Старого Света, по сути, стала французской «национальной научной дисциплиной». Годы колониального присутствия в Алжире (с 1830) и в Тунисе (с 1881), установление протектората в Марокко (1912) дали французам достаточный материал для лучшего осмысления и «освоения» арабского Запада. Историко-социологическим исследованиям по Магрибу суждено было занять особое место в изучении не только арабского Запада, но и арабо-мусульманской культуры в целом.
С окончанием Второй мировой войны на общем фоне осуществлявшихся преимущественно «по политическому заказу» этносоциологических и историко-культурных разработок по колониальным странам Азии и Африки (в том числе трудов Р. Монтаня, которые американец К. Гирц определил как «идеологическое оружие» французского протектората)[238 - Geertz C. Islam Observed. Religious Development in Morocco and Indonesia. Yale, 1968. P. 128.] наметились попытки «деколонизации» научных исследований.
Особое место здесь занял Жак Огюстен Берк (1910–1995) – выдающийся французский историк и социолог, арабист и исламовед, знаковая фигура в развитии ближневосточных исследований второй половины ХХ в.[239 - Библиография Ж. Берка насчитывает сотни публикаций. В числе наиболее известных его трудов книги «Арабы вчера и завтра» (“Les Arabes d’hier et demain”, 1960) и «Египет: империализм и революция» (“L’Egypte: imperialisme et revolution”, 1967). Последняя из этих работ посвящена истории и социальной структуре Египта от XVIII в. до падения монархии в 1952 г.] Как теоретик деколонизации, Ж. Берк приобрел влияние не только в арабо-мусульманском, но и в масштабах всего освободившегося «третьего мира». Бесспорно, особенно внушительным представляется его вклад в историю и социологию традиционного исламского общества.
Революция «свободных офицеров» в Египте в 1952 г., завоевание независимости арабскими странами Северной Африки в 1950–1960-е гг. (Ливия – 1951; Марокко, Тунис, Судан – 1956; Алжир – 1962) открыли новый этап в развитии историко-социологических исследований по Арабскому миру, основной чертой которых стала выраженная тенденция к деколонизации.
Эта тенденция отличала в первую очередь работы представителей национальной науки, испытавших на себе явное влияние «авторов-антиколониалистов», в том числе Ш.-А. Жюльена, Ж. Берка и др. Заметным явлением в осмыслении североафриканскими учеными своей общественно-политической истории стали труды марокканцев А. Беляля, А. Аяша, А. Галлаба, А. Ларуи, тунисца М. Тамими, египтян С. Аль-Аккада, А. ар-Рафии и др. Становление национальной историографии и социологии в освободившихся арабских странах проходило в условиях напряженного поиска фактологического материала и методологического инструментария, подчас не свободных от идеологической конъюнктуры, идеализации национального историко-философского наследия, например творчества Ибн Хальдуна, либо чисто исламских концепций исторического развития.
Большой вклад в «деколонизацию» европейского востоковедения и, в частности, исламоведения внес выдающийся французский историк и социолог Максим Родинсон (1915–2004), чьи работы были посвящены как истории, так и современности народов Ближнего Востока, проблемам диалога еврейской и арабской культур. По мнению арабского историка и писателя Жерара Д. Хури, опубликовавшего книгу интервью с М. Родинсоном (1998), этот ученый занял особое место на перекрестке культурных ценностей евреев и представителей арабо-мусульманского мира.
В своих исторических трудах М. Родинсон попытался объединить социологию и марксистскую теорию. Последняя помогла ему понять, что мир ислама подчиняется тем же законам и тенденциям, что и все остальное человечество…[240 - В числе главных трудов М. Родинсона: биография Мухаммада (1961, etc.); книги «Ислам и капитализм» (1966), «Израиль и арабский отказ» (1968), «Марксизм и мусульманский мир» (1972), «Арабы» (2002), сборник статей «Ислам, политика и вера» (1993), упомянутый выше сборник интервью с Жераром Д. Хури «Между исламом и Западом» (1998) и др.] Первая крупная работа М. Родинсона «Мухаммад» (1961) была посвящена исследованию социального феномена Пророка и социально-экономических истоков ислама. «Ислам и капитализм» М. Родинсона (1966) в известном смысле перекликался с взглядом М. Вебера на развитие капитализма в Европе.
Основные тенденции в развитии ближневосточных штудий в Европе и Америке на рубеже XX–XXI вв. Социально-экономические и геополитические процессы, определившие историю ХХ в., сопровождались рождением новых концепций в гуманитарных и востоковедных исследованиях. На смену романтизму, классицизму с его позитивистским подходом пришла эра постмодернистских, часто открыто выраженных критических концепций в социологии и культурологии, особенно широко распространившихся в либеральных и леворадикальных кругах Запада в условиях возраставшего противостояния капиталистической и социалистической систем.
Крушение вековых империй Старого Света, революционный подъем в Европе и России привели после Второй мировой войны к усилению на Западе либерально-демократических тенденций в изучении Востока: массовые движения под лозунгами антиколониализма начинают рассматриваться политиками и политологами как аспект глобального революционного процесса – движения за национальное и социальное освобождение народов. Демократизация общественной жизни, проблемы деколонизации Азии и Африки, с новой остротой вставшие после Второй мировой войны, прямо коснулись университетов Западной Европы, особенно сферы социологических, этнологических и исторических исследований, включая востоковедные.
Вторая половина ХХ в. отмечена значительным ростом публикаций по вопросам истории и культуры стран Ближнего Востока и Северной Африки в ведущих университетах Великобритании и, особенно, США, которые одновременно с укреплением своих позиций в регионе в послевоенный период постепенно стали отвоевывать у классических европейских университетов роль лидера в области ориенталистики и африканистики.
Научная карьера англоязычных авторов послевоенного поколения нередко повторяла опыт «старого доброго востоковедения». Академическая среда продолжала пополняться за счет «востоковедов-практиков» – представителей государственных служб, военной и колониальной администрации. Яркий пример такого рода дает фигура Эдварда Эванса-Притчарда (1902–1973) – видного британского антрополога и религиоведа, прошедшего в годы войны службу в политических и колониальных бюро Сирии и Ливии и издавшего позже, уже в качестве оксфордского профессора, ряд крупных работ по религиозной и социальной истории Северной Африки[241 - См.: Эванс-Притчард Э.: The Sanusi of Cyrenaica. London: Oxford University Press. 1949; Theories of Primitive Religion. Oxford University Press. 1965, etc.].
Политическая история арабских стран накануне и в первые годы независимости нашла отражение в многочисленных трудах англо-американских исследователей, среди которых, в частности, можно назвать политико-биографические труды английского ученого Р. Ландау[242 - Landau R. Moroccan Drama. San-Francisco, 1956; Mohammad V. Rabat, 1957; Hassan II King of Morocco. London, 1962; Barbour N. A Survey of North Africa. London–N. Y., 1962; North-West Africa. Independence and Nationalism. London, 1973, etc.], работы по социологии и истории Северной Африки Н. Барбура. Широкий отклик в тот период получили публикации британского антрополога и востоковеда Э. Гелл-нера (1925–1995), в частности посвященные традиционным социальным институтам берберов Магриба[243 - Gellner E. Saints of the Atlas. London, 1969.].
Исторические аспекты формирования антиколониализма на севере Африки, традиционные для этого региона проблемы взаимоотношений племен, основной массы населения с центральной властью (махзен) исследовал в своих трудах американский историк, политолог, африканист, в прошлом сотрудник Госдепартамента США Д. Эшфорд[244 - Ashford D. Political Change in Morocco. Princeton, 1961; Idem. The Commander of the Faithful: The Moroccan Political Elite. N. Y., 1970, etc.]. Тема генезиса антиколониализма и национализма перед лицом экспансии европейских держав на севере Африки нашла отражение в работах Э. Берка, американского исследователя из Калифорнии[245 - Burke E. Pan Islam and German War Strategy. Moroccan Resistance. Francia. Band 3 (1975). London, 1973.].
В 1960-х гг. в США появились первые крупные исследования по этноконфессиональной истории мира ислама. Здесь следует назвать работу К. Гирца (1926–2006) «Ислам под наблюдением. Религиозное развитие в Марокко и Индонезии»[246 - Среди главных трудов ученого: Geertz C. Islam Observed, Religious Development in Morocco and Indonesia, 1968; The Interpretation of Cultures, 1973, 2000.]. На примере двух стран, лежащих на противоположных концах мира ислама, автор показал соотношение традиций и инноваций, роль религии в условиях секуляризации общества, «в борьбе за реальное»[247 - Дьяков Н. Н. Марокко в зарубежной историографии и социологии… С. 105.].
Новое поколение ученых, появившееся на рубеже 1980-х гг., критически восприняло «лежалые плоды классического западного востоковедения». Показательным в тот период выглядел один из сборников статей по социологии и политологии арабского мира, вышедший в Джорджтаунском университете США[248 - Theory, Politics and the Arab World. Critical Responses. N. Y., 1990; Sharabi H. The Scholarly Point of View: Politics, Perspective, Paradigm // Theory, Politics… P. 1–51.]. Составитель этого сборника Х. Шараби на первых же его страницах сформулировал претензии авторов – представителей «критической школы» к традиционной ориенталистике, страдающей излишней описательностью и проколониализмом.
«Востоковедам-колонизаторам» и «антропологам-гегемонистам» (среди которых фигурируют, например, Г. фон Грюнебаум, Б. Льюис, К. Гирц и др. – Н. Н. Дьяков) Х. Шараби противопоставляет историков и социологов «новой волны», воспитанных на трудах Ж. Берка. В их числе – марокканцы А. Ларуи, А. аль-Хатиби с их критикой «окрашенной европоцентризмом» западной культуры, алжирец М. Аркун, тунисец Х. Джайт и др. Характерными чертами «новой арабской социологии» Х. Шараби назвал обращение к структурализму К. Леви-Стросса (в Марокко – А. К. аль-Фаси аль-Фихри, М. А. аль-Джабири), к «женскому вопросу» (в Марокко, например, Ф. Мерниси), к марксистским и другим левым концепциям.
Не менее резкая оценка позиции западных социологов и историков предшествующего поколения дали в этом сборнике С. К. Фарсун и Л. Хаджжар. Отталкиваясь от популярных идей Э. Саида (см. ниже), они писали о «деструктивных последствиях ориенталистики», упрекая своих старших коллег, например К. Гирца, за «типичный подход» к определению роли западной культуры в истории ислама[249 - Farsun S. K., Hajjar L. The Contemporary Sociology of the Middle East: an Assessment // Theory, Politics and the Arab World. Critical Responses. P. 160–197.]. Критике «интерпретивной антропологии» с «оттенком символизма» посвятила свою статью в том же сборнике Л. Абу-Лугод – представительница известной палестино-американской семьи ученых и интеллектуалов[250 - Abu-Lughod L. Anthropology’s Orient. The Boundaries of Theory on the Arab World // Theory, Politics… P. 81–131.].
На пороге ХХI в. на самом острие борьбы мнений в историографии и социологии современного ислама оставались имена двух американских ученых – уроженца Лондона Б. Льюиса и его многолетнего оппонента, уроженца Иерусалима Э. Саида.
Бернард Льюис (род. 1916) – англо-американский историк, востоковед, почетный профессор Принстонского университета, эксперт-аналитик, в том числе при администрации Буша, один из самых влиятельных послевоенных историков – специалистов по Ближнему Востоку, по истории отношений между исламом и Западом. Б. Льюис раскрыл историческую панораму мусульманского общества на основе анализа социально-политических и демографических процессов. В христианстве и исламе он видел две цивилизации, находящиеся в столкновении с момента рождения ислама в VII в. Широкий отклик получили «Печатные дуэли» Б. Льюиса с Э. Саидом – палестино-американским культурологом (см. ниже), назвавшим творчество Б. Льюиса типичным образчиком «ориентализма» как историко-культурного феномена.
Книга Э. Саида «Ориентализм» (1978) принесла автору огромную популярность, вышедшую далеко за сферы его культурологических занятий. В этой работе Э. Саид резко критикует «европоцентристские предрассудки, направленные против арабо-мусульманского мира», «ложное понимание на Западе арабской культуры».
По утверждению Э. Саида, Запад не только завоевал Восток политически, но и практически монополизировал само изучение восточных языков и культуры. Западные ученые написали собственную историю Азии, исходя из того, что Европа является нормой, а все остальное – это лишь «экзотика и непостижимость Востока». Западные работы о Востоке, писал Э. Саид, рисуют его «иррациональным, слабым, чужим» в противоположность «сильному, мужественному, разумному» Западу[251 - «В отличие от американцев французы и англичане – в меньшей степени немцы, русские, испанцы, португальцы, итальянцы и швейцарцы – имеют давнюю традицию того, что я буду называть в дальнейшем ориентализмом, определенным способом общения с Востоком, основанном на особом месте Востока в опыте Западной Европы. Восток – не просто сосед Европы, но еще и место расположения ее самых больших, самых богатых и самых старых колоний, это исток европейских языков и цивилизаций, ее культурный соперник, а также один из наиболее глубоких и неотступных образов Другого…» (Там же. С. 8).]. «Ориентализм», по мнению Э. Саида, – это «политический интеллектуализм», направленный на самоутверждение, а не на объективное изучение, это форма расизма, инструмент империалистического давления. «Ориентализм – это стиль мышления, основанный на онтологическом и эпистемологическом различении “Востока” и (почти всегда) “Запада”»[252 - Саид Э. Ориентализм… СПб., 2006. С. 9.].
Критика «Ориентализма» Э. Саида и ряд других его трудов подняли волну полемики в мировой гуманитарной науке, прежде всего в кругах философов, культурологов и, наконец, самих востоковедов – исследователей истории и культуры Востока, работавших как в университетах Европы и Америки, так и в научных центрах Азии и Африки. «Ориентализм» Э. Саида вызвал самые противоречивые отклики в академической среде, с одной стороны, резкую критику отдельных его аргументов, подчас полное неприятие, поскольку «ориенталисты в большинстве своем с симпатией относились к исламу». С другой стороны, представители так называемого нового, «критического» востоковедения поддержали «антиколониальный» подход Э. Саида, считая его «последним голосом совести…» в современной науке. «Ориентализм», по Э. Саиду, – это «способ, используемый Западом, чтобы обрести господство над Востоком, реорганизовать его и стать для него авторитетом»[253 - Именно так назвал Э. Саида турецкий писатель и публицист Мустафа Армаган (Армаган М. Возможна ли критика ориентализма без Эдварда Саида? // DA Diyalog Avrasya. Международный культурно-интеллектуальный журнал. Москва; Стамбул. 2006. Лето. № 21. С. 52).].
Критики Э. Саида обвиняли его в том, что он фактически создал «монолитный оксидентализм» – западничество – в противовес пресловутому «ориентализму». По мнению многих, он игнорировал фундаментальные противоречия в позиции самих западных востоковедов, не желая видеть, что многие из них скорее занимались поисками близости, родства между Востоком и Западом, нежели различием между ними, и нередко выдвигали идеи, которые прямо способствовали развитию антиколониализма.
В свою очередь сторонники Э. Саида заявляли, что подобная критика в его адрес, какой бы обоснованной она ни была, не могла подорвать основ его теории, которая остается верной и для XIX, и для XX в. Особенно актуальной она выглядит в связи с той концепцией Востока, которая сложилась и распространялась в западных СМИ, литературе, кинематографе. К тому же, отмечали они, и сам Э. Саид признавал определенную ограниченность своей теории, особенно в отношении германской востоковедной науки[254 - Саид Э. Ориентализм… С. 18–19.].
Классический «ориентализм», европоцентристский взгляд на Восток стали неотъемлемой чертой духовной экспансии, направленной на деперсонализацию, ассимиляцию «туземной массы». Утверждению «европоцентризма» в исторической науке немало способствовали теоретические рассуждения самих западных историков. Так, основоположник Школы «Анналов» Марк Блок утверждал в своей «Апологии истории» (1941), что подлинная «религия историков» – это христианство[255 - Все другие религиозные системы основывали свои верования и ритуалы на мифологии, почти неподвластной человеческому времени, писал М. Блок. У христиан же «священными книгами являются книги исторические, а их литургии отмечают – наряду с эпизодами земной жизни бога – события из жизни церкви и святых…» (Блок М. Апология истории. М., 1973. С. 7).].
Геополитические перемены конца ХХ в., распад СССР, перестройка внутренней и внешней политики «новой России», поиск ею новых союзников и партнеров на Западе и на Востоке сопровождались как у нас в стране, так и за ее пределами подчас кардинальным изменением методологии, самой концепции развития государства и общества и соответственно общественных наук, включая исторические. Это, в свою очередь, привело к переоценке ценностей, самого смысла и целей «постимперского» российского востоковедения, что прямо затронуло исследования отечественных ученых, посвященные истории и культуре Востока, в том числе мира ислама.
Все свидетельствует об одном, писал в 1993 г. Н. А. Иванов, – «об абсолютной невозможности понимать и объяснять историю Востока в соответствии с основными постулатами марксизма, прежде всего с тезисами о классах и классовой борьбе, о телеологическом характере истории и соответственно о формациях и формационной лестнице, о детерминированности исторического процесса, прежде всего об экономике как детерминативе истории…»[256 - Иванов Н. А. Восток: новые подходы к изучению истории // Труды по истории… М., 2008. С. 363.].
Критика советской историографии на фоне «декоммунизации», «десоциализации» научных исследований коснулась основополагающих вопросов исторической науки, в том числе стадиальности, периодизации мировой истории и истории Востока. Развернувшиеся в мире на рубеже XX–XXI вв. процессы заставили по-новому взглянуть на Новейшую историю, как таковую, на проблемы предшествующей и во многом определившей ее Новой истории[257 - Модернизация как главная характеристика Нового времени, по сути, сводилась на Ближнем Востоке в эпоху Танзимата к «заимствованию на Западе правовых и административных институтов» (Inalcik H. Turkey and Europe in History. Istanbul, 2006. P. 84).].
Основное содержание Новейшей эпохи, наступившей после «действительно крупного перелома», вызванного Первой мировой войной, – это не только гибель России, закат Европы и распад колониальной системы; не только отказ от либерализма в экономике и политике, это в первую очередь «начавшийся процесс разложения всех цивилизаций Нового времени – не только на Западе, но и на Востоке…»[258 - Иванов Н. А. Восток: новые подходы к изучению истории // Труды по истории… М., 2008. Там же. С. 370.].
Разобраться в столь непростых вопросах векового противостояния Востока и Запада в прошлом, а сегодня, в частности, в напряженной конфронтации Арабского Востока и американо-европейского Запада необходимо и можно, лишь обращаясь к изучению истории, «к тем традициям военно-политического противостояния, религиозной непримиримости, которые веками сеяли ненависть и недоверие между арабами и людьми Запада…»[259 - Ланда Р. Г. История арабских стран. М., 2005. С. 10.].
Н. Н. Дьяков
Востоковедение и экономическая теория
Характер взаимоотношений между этими двумя направления обществознания достаточно сложен и неоднозначен. Более того, под воздействием целого ряда обстоятельств со временем он претерпевал значительные изменения. Если на стадии своего становления и востоковедение, и экономическая теория развивались, будучи практически полностью изолированными, то особенно на протяжении второй половины ХХ в. и последнего десятилетия мы наблюдаем очевидную тенденцию к нарастанию взаимопроникновения, активного взаимодействия и взаимообогащения, к распространению междисциплинарного подхода в изучении многих аспектов общественной жизни стран Азии и Африки.
В силу объективных причин формирование основ современной экономической теории протекало вне сколько-нибудь ощутимого востоковедческого контекста. Своеобразным воплощением такого подхода можно считать знаменитые строки Р. Киплинга: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и им вовек не сойтись». По сути дела, именно на этой основе стояла традиционная политическая экономия. Она с большей или меньшей степенью адекватности отражала некие ключевые тенденции и закономерности западноевропейского варианта развития.
Последние, как известно, воспринимались корифеями классической школы А. Смитом и Д. Рикардо как «естественные», иными словами, имеющие вневременную и внепространственную значимость. Соответственно все, что не вписывается в рамки этих универсальных правил, есть не что иное, как досадное исключение, подлежащее в конечном счете искоренению. В результате рано или поздно должно произойти «возвращение блудного сына» на магистральную траекторию хозяйственного функционирования. Подобный подход выглядит во многом парадоксальным. Ведь до начала XIX в. многие страны Востока находились на более высоком уровне экономического развития, чем европейские государства. Так, по имеющимся оценкам, в 1750 г. на долю Китая и Индии приходилось свыше 70 % мирового промышленного производства[260 - Bairoch P., Kozul-Wright Richard. Globalization myths: some historical reflections on integration, industrialization and growth in the world economy // UNCTAD Discussion Papers. No. 113, March 1996. P. 15–16.].
Вера в то, что именно западная цивилизация в максимальной степени соответствует магистральному пути развития человечества и до сегодняшнего дня не просто сохраняется, но и активно культивируется. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на привычную географическую карту мира[261 - Хорошо известно, что географические карты подкрепляют создаваемые зрительные образы авторитетом науки. Такой способ свертывания и соединения разнородной информации обладает огромной эффективностью в плане не просто формирования общественного сознания, но и манипуляции им. (См. об этом подробнее: Кара-Мурза С. Г. Манипуляция сознанием. М., 2000. С. 95–96.)], многократно растиражированную в бумажных форматах и электронных носителях (рис. 1).
Рис. 1. Карта мира (западноевропейский вариант)
Действительно, в данной проекции Атлантический океан воспринимается как гигантское «Средиземное море», на берегах северной части которого находится своеобразный центр мироздания. Все остальное выглядит как более или менее далекая периферия, призванная и обслуживать центр, и с благодарностью следовать его примеру.
И совсем другое впечатление складывается, если взглянуть на мир под иным углом зрения (рис. 2). Здесь уже роль «Мега-Средиземного моря» выполняет Тихий океан, а на периферии оказывается Западная Европа. При этом «транстихоокеанский взгляд» невольно выдвигает на передний план идею хозяйственного многообразия.
Рис. 2. Карта мира (китайский вариант)
Возвращаясь к эволюции экономической мысли, следует подчеркнуть, что распад классической школы и возникновение на этой основе во многих отношениях альтернативных парадигм не повлек за собой принципиального изменения указанного выше подхода. Можно утверждать, что на том отрезке развития экономической мысли акцент на единообразие был одновременно и объективно неизбежен, и необходим. Даже для немецкой исторической школы, по сути своей нацеленной на изучение национальной экономики, в конечном счете акцент на специфику есть отражение «временного лага», когда предпосылки приобщения к «единой системе ценностей» вызревают неравномерно.
В связи с этим неудивительно, что эпоха колониализма принесла в страны Востока структурную трансформацию. Со второй половины XIX в. в большинстве государств региона осуществлялись конституционно-демократические преобразования по европейскому образцу, перенимались система образования и другие общественные институты, в том числе культура частного предпринимательства, получали распространение европейские идеи и ценности[262 - Однако европеизация общественного устройства, в ряде стран приобретшая достаточно радикальный характер (отказ от конфуцианства как от официальной идеологии в Китае, ограничение роли ислама в общественной жизни в Турции и т. д.), происходила одновременно с ростом национального самосознания и понимания собственной культурной идентичности.].
Конечно, было бы неверно полностью игнорировать определенные усилия, предпринимавшиеся экономистами Запада для выявления и осмысления того, что с некой долей условности можно назвать «восточной спецификой». Здесь в первую очередь следует отметить концепцию К. Маркса и Ф. Энгельса об «азиатском способе производства». На необходимости учета всего многообразия «неэкономических факторов» в хозяйственном развитии настаивали представители зародившегося на рубеже XIX–XX вв. нового направления в экономической науке – «институционализма» (Т. Веблен, У. К. Митчелл, Д. Р. Коммонс).
Однако вплоть до сравнительно недавнего времени эти и другие подобные им новации, что называется, погоды не делали. Стоит подчеркнуть и тот факт, что на протяжении большей части ХХ в. намного более весомым раздражителем для экономистов выступал Советский Союз и весь «социалистический эксперимент». Их претензии на формирование не просто альтернативной, но более прогрессивной, по сравнению с господствовавшей в Западной Европе и Северной Америке, социально-экономической системы не могли оставаться без внимания.
Аналогично экономической теории, для востоковедения, формировавшегося и развивавшегося в рамках «традиционной парадигмы», экономические сюжеты на протяжении достаточно длительного времени носили сугубо подчиненный, второстепенный характер. Основной акцент (может быть, в большей степени, чем в случае других страноведческих исследований) делался на изучении языка, культуры, истории. И в этом есть своя безусловная логика.
Действительно, в регионе, находящемся в центре изучения востоковедов, проживает большинство населения планеты, в результате чего он отличается чрезвычайным разнообразием. Страны Азии и Африки различаются по своему религиозному составу, культурным и историческим традициям. Для понимания особенностей развития расположенных в регионе государств необходимо глубокое знание истории, традиций, культуры и этнической психологии народов, их населяющих. Относительной недооценке экономической составляющей в функционировании Востока во многом способствовал тот факт, что начиная с XIX в. темпы хозяйственного роста Запада заметно возрастают и он действительно в данном отношении превращается в мирового лидера.
Вместе с тем принципы организации хозяйственной жизни, наблюдавшиеся в странах Востока на протяжении тысячелетий, обнаруживают иную от Запада траекторию развития. Она не укладывается ни в формационную концепцию К. Маркса, ни в рамки классической экономической теории, основанной на модели рационального человека и совершенного рынка. Восток, в отличие от Европы, не знал ни рабовладельческого строя в его чистом виде, ни феодализма в его европейском варианте. Там сложилась другая система общепризнанных ценностей с более сильными, чем на Западе, традициями коллективизма и государственности.