Ты потом разберёшь

У меня там весь шкафчик забит непонятно чем, уборщица давно махнула рукой.

Мешочек с манкой — в неё зарываешься по локоть, она сыпучая и прохладная. Мешочек с фасолью — тяжёленький, стучит. Кусок овчины, старой, лысоватой, у неё запах, и половина детей его не выносит, а половина прижимается щекой и замирает. Камушки с моря, гладкие. Бархат, наждачка, фольга, миска со льдом, если день совсем горячий. И собака, живая, приходит по вторникам с хозяйкой, и это отдельный аттракцион.

Один мой на днях нашёл у меня на запястье надпись. С внутренней стороны, где кожа тоньше всего и всё просвечивает: строчка мелких букв, старая, по краям расплылась, как они расплываются. Провёл по ней пальцем, медленно, по одной, как водит по фасоли, и спросил, что тут нарисовано. Я сказала: буквы. Он кивнул, довольный, и пошёл к манке. Читать он ещё не умеет. Для него это была ещё одна штука из шкафчика, хорошая, и он за ней вернётся.

Это не для развития мелкой моторики, ты это выражение забудь, оно мне уши режет.

Для того, чтобы у ребёнка в теле осталась зарубка: вот это было — и было хорошо. Чтобы кожа помнила не только резкое и не только страшное. Тело ведь помнит всё, оно ничего не выбрасывает, и если у человека в этой копилке одни неприятности, он вырастет и будет всю жизнь сжиматься от чужой руки, не понимая почему.

Я им кладу туда хорошее. Впрок.

Они все разные, и в этом весь фокус.

Есть у меня одна, которой шов на футболке — мука. Ярлычки она отгрызает, ветер по щеке терпит, как наждак, и ей всю жизнь говорят: не выдумывай. Она не выдумывает. Ей правда громко.

А есть другой, который ходит и врезается в углы. Его за это ругают больше всех в группе, а ему просто нужно посильнее, чтобы понять, где он заканчивается. Я его заворачиваю в одеяло потуже и держу, и он выдыхает и делается человеком.

Моя старшая — из тех, кому громко. Летом ходит закрытая, вся, до запястий, и это не про стеснение: чуть меньше — и кожа не терпит. Я поняла не сразу и успела наговорить ей глупостей вроде «да жарко же».

Был у меня мальчик, который вообще никого не подпускал.

Не боялся — брезговал, если по-честному; у него делалось такое лицо, как будто ему протянули мокрую тряпку. Ни за руку, ни причесать, ни куртку застегнуть. И взрослые вокруг стояли со своими вытянутыми руками, обиженные.