Недолюбленность

В чистилище снова дождь

Дождевая вода разбавляет слезы на моем лице. Наверное, жалкая гримаса: поджатые губы, брови в драматическом изгибе. Эй, прохожий, пожалей меня, видишь — я плачу. Спроси, что со мной. Ныряю когда-то белыми кроссовками в вязкую грязь и почти падаю. Пара неуклюжих шагов. Ну вот, я в пятом трамвае.

Он трогается и везет меня в незнакомый спальный район. Вариантов нет. Это утро, как и два предыдущих, встретило меня истошным, звериным криком. Тогда, едва успев проснуться, я не сразу поняла, что источник — мой маленький рот. Кулаки разжаты, сердце — бас-бочка под натиском колотушки… еще немного, и оно совсем износится. Мне нужен кто-то рядом. Прямо сейчас, боги, сейчас, или будет поздно.

И вот я здесь. Рухнула на скрипучую сидушку и транслирую вселенское страдание. Все косятся, но не трогают. И чудно. Если бы даже просто дежурно спросили: «Вы в порядке?», я была бы обречена разразиться новым витком душераздирающего рева.

Если верить гугл-картам, моя остановка. Грязь, пустошь, зеленые островки травы и снова грязь. Едва удержалась на скользком повороте. Спустя несколько сотен метров этой полосы препятствий мне открылась вереница безликих человейников. Голубь курлыкает и гоняется за голубкой. Грустный дедушка сидит на скамейке на детской площадке. Небо, серое и мертвое, напоминает о сельском кладбище, на которое меня возили в детстве. Готова поклясться — оно идентично.

Вижу искомую вывеску, сажусь рядом с ней и снова плачу. Слышала, многие делают это на сеансе у психотерапевта. Я особенная, как всегда. Начала заранее.

Мое время. Ментальный лекарь — худая и длинная женщина. Вот и все. Худая, длинная и белая, как моль. Без намека на человечность, знаете, такая вытянутая припыленная моль с аппликацией равнодушной улыбки. Ты садишься напротив в этот скрипящий диван из кожзама, перебираешь пальцами его потёртости, затихаешь и прикидываешь: «сожрет — не сожрет». Короче, потенциальная жилетка кажется мне сомнительной уже с порога, но предоплата внесена, так что беру себя в руки: я не миллионерша.

Весь отведенный нашей беседе час я успокаиваюсь, понимая, что ни один аргумент в пользу моей драмы психотерапевта не трогает. Не жалеть «жертву» — вроде рабочая тактика, но даже в целом слов от нее я слышу гораздо меньше, чем отдаю рублей. Она просто кивает, советует принимать пенные ванны, баловать себя вкусной едой, завести дневник, заняться спортом и почаще мастурбировать. Тот же вердикт мог вынести эмпатичный бомж у соседней мусорки, разве нет? Еще и бесплатно.

Однако факт остается фактом: ко мне вернулось ощущение реальности. Острая боль, контролировать которую чуть сложнее, чем очень, остается на уровне сознания, хотя бы перестав сдавливать грудь зубами-ребрами.

Есть еще одно дело на сегодня: Родион Семеныч ждет кое-какую вещь, чтобы передать её человеку, который стал причиной моего расстройства.

Добираюсь до точки назначения и открываю дверь торгового центра. Вдали, за островком ремонта техники, узнаю золотые кудри в хвосте, окологреческий профиль и аккуратную бороду.

— Привет, — с наигранным детским задором протягиваю ключи, цель визита.

Я похожа на дворового мальчишку, надевшего не к месту элегантное длиннющее пальто.

— Привет, — забирает.

— Я обещала рассказать о психологе: никакого «вау»-эффекта, но я как минимум не плачу… видишь?

— А это удивительно?

— Ага, — улыбаюсь. — Последние три дня мое любимое занятие: плакать, будоражить соседей криками, глотать таблетки.

— Будешь кофе?

— Буду, — никакой скромности.

Заползаю внутрь островка, где еще недавно Родион реанимировал мой увлажнитель воздуха. И вот радушный хозяин приземляет у меня перед носом два небольших стаканчика.

— Его варят на песке, — начинает Родион Семеныч. — Турку постепенно погружают, чем глубже, тем выше температура песка.

— Занятно, никогда не слышала.

— Вот, — открывает в поисковике фото.

Киваю и моментально переключаюсь. Знаете, когда человек решает быть в драме, все вокруг — об одном. Я прокручиваю по циклу то, что выбило меня из равновесия, и ищу ответы. Что же все-таки произошло? Как я оказалась в этой точке? Возможно, пятой.

— Он ещё такой молодой пиздюк, — словно считав с меня эти вопросы, заключает Родион Семеныч. — Ну дает.

— Угу, — киваю.

Глоток-другой кофе. Родион паяет очередной прибор, слово за слово — мемы, музыка. Свинцовый ком в груди постепенно рассасывается, я говорю, что, кажется, наконец захотела жить. Захотела жить и вспомнила: я не ела два дня.

— Пойдем в столовку, перекусим, — предлагает мой кудрявый спаситель. — Я вывешу табличку перерыва — работа подождет.

Пюре, мясо, компот в крошечной бутылке с плавающими ягодками — вкусно. Нет, не потому, что за два дня голода все становится вкусным, нет. В приятной компании еда обретает сакральный смысл, но даже минуя этот факт, стряпня в забегаловке — что надо. Жизнь все-таки течет дальше, появляются свежие впечатления. Да, огромная дыра, траур по моему невероятному прошлому, стала чуть меньше, впустив в свои объятия тушеную куриную грудку и доброту Родиона Семеныча. Может быть, свою лепту внесла даже женщина-моль.

Прощаюсь и выхожу на залитую солнцем улицу. Дождь не переставал с момента, когда я схватила того человека за грудки и выкрикивала ругательства в хаотичном порядке. Ливень хлынул на наши головы, как в дешевой мелодраме. Тогда я еще не верила в конец истории и выгрызала последний шанс на рестарт. Жаль. Сломала зубы о чужую волю.

Меня ослепляет яркий желток солнца и пестрые одежды случайных прохожих. Мир жил, живет и будет жить своей жизнью вне зависимости от количества разбитых сердец, его населяющих. И пусть счастье меня покинуло, я сохранила наблюдательность, удовольствие от созерцания простых вещей.

Значит, мы были здесь не зря.

Жаль, что новым блокнотом нельзя обнулить память. Ибо то, что происходит сейчас в моей жизни, — свято.

Хочу беречь это здесь, на бумаге. Хранить и приумножать с каждой исписанной страничкой. Сделать все, чтобы доподлинно проживать каждую секунду в этой почти болезненной эйфории.

Я научилась осязать счастье.

Могу гладить его волосы, целовать по утрам, дышать им.

Я впервые полюбила мужчину.

Полюбила так, что сердце замирает, когда я думаю, что наше общее существование под одним небом может иметь конец.

Я до немощности счастлива.

Кстати, думаю, эти записки смогут пригодиться нам двоим.

Как хронология сказки, которую хочется фиксировать, дабы не потерять связь с реальностью. Чтобы ты мог посмотреть на все моими глазами и… может быть, однажды, если мы столкнемся с тяжелыми временами, помог спасти и удержать это чудо.

Знаешь, если мое имя перестанет звучать гулким эхом в твоем сознании, я хочу, чтобы оголтелый торнадо превратил весь этот мир в обезличенное месиво, ибо, если в нем когда-либо было что-то настоящее, оно носило имя нашей любви.

Все началось с огоньков в Джеке-тыкве

Я помню тот день, словно это случилось со мной вчера: ветер шипел трескучими помехами, на детской площадке крутилась золоченая вертушка, грязно-синее небо — далекое и очевидное, — служило фоном для огромного лунного шара — бесполезно-красивого. Хотя может ли вообще быть какая-то польза от красоты? Она создана искушать и ранить нас, будить самые низменные порывы. Изводить нас бессильным желанием завладеть ею и удержать, присвоить и присоединить. Еще помню острые камушки под кедами, парочку жёлтых фонарей и душок дорогой, но не очень вкусной, пирожочной.

Я шла на репетицию музыкальной группы своего нового знакомого. Он вызвался помочь с ремонтом увлажнителя воздуха, который не пережил внезапное столкновение с полом. Несла этому знакомому приобретенные на небезызвестном китайском сайте детальки, чтобы уже через пару дней забрать свой агрегат, напичкать ароматическими маслами и тем самым сделать жизнь чуть менее паршивой, наверное…

Родион Семеныч — владелец школы рока, в которой я выиграла абонемент на занятия барабанами. Знаете людей, которые от балды репостят разные розыгрыши и никогда не выигрывают? Ну вот, иногда все-таки выигрывают. Помню, страшно удивилась его фамильярной манере письма в соцсетях: «Мол, эй, ждем тебя, но не очень!» Профиль, кстати, пестрил забавными фотографиями, например, в клоунском наряде, с рукой, ерзающей в собственных трусах. Так что я прониклась симпатией.

В тот день на трамвайной остановке я стояла на пороге новой жизни. Номинально, конечно, никакой не новой, но это выражение такое родное, пусть даже и заезженное до пошлого. Короче, что-то внутри екало, крутило и рвалось вперед.

Был Хэллоуин, кстати. Хотя я больше люблю дохристианское Самайн. День, когда заканчивается один цикл и начинается новый, старое умирает, освобождая пространство для нового, мертвые шлют последний воздушный поцелуй живым, а боги дарят шанс этим самым живым похоронить какую-то часть себя. Часть гнилую и ветхую, но все еще близкую из-за воспоминаний, где она исправно функционирует.

Ах, отвлеклась. Так вот, Хэллоуин. Я поняла это, когда вошла во внутренний дворик, где располагалась музыкальная школа. Там ютилась еще и квест-комната, и в тот вечер там принимали гостей на тематической вечеринке. У входа были хаотично разбросаны светильники-тыквы. В окнах виднелись изрядно пьяные и в той же пропорции счастливые люди. Я замерла у вереницы оранжевых Джеков, смотрела на чужое веселье и чувствовала какую-то особенную мечтательность в своем одиночестве. Праздник, в который я чувствую свою уместность миру: словно идеально скроенное платье, мне впору процесс умирания.

Дальше рукопожатие Родиона, оббитая акустическим поролоном комната, живая музыка и задорные кожаные человеки, играющие ее. Я сидела на полу в позе лотоса и понимала, что светлая меланхолия вновь уступает место истерике: «Чем я занималась два года? Почему нашла возможным себя так растоптать? Что я теперь такое после всего?»

На секунду мне показалось, что по щелчку я могу все изменить. Точно! Выкинуть свои мертворожденные отношения с человеком, которого не люблю, бросить тошнотворную работу, вернуться в музыку… Не проживать фантомные боли по ампутированному чувству собственного достоинства, а пришить его обратно, как лапку плюшевому медведю. Я же так люблю собирать и чинить поломанные игрушки. И ведь получается! Чем я сама хуже?

Но это было так мимолетно… как и все озарения в моей жизни. Вспыхнуло! А я его обратно — птыщ. Было бы здорово восстать как феникс, но да, делать для этого я ничего не буду.

И вот я уже снова лечу в поезде «жизнь» маршрутом невозвратным и матерным, стирая маленькое видение о реальности, которой я могла бы принадлежать, если бы была чуточку умнее и проворнее. Если бы…

Но, кажется, внутри я все еще глупый, шумный, мерзкий ребенок, от которого крошится зубная эмаль и трясет поджилки. Засасывающий все вокруг дефицит любви… Пожалуйста, покажите мне, что я нужен! Я погибну без принятия!

А потом пубертат, безответные влюбленности, недоступные холодные мальчики и вот… мальчик доступный, которого я никогда не полюблю, даже если очень постараюсь. А я ведь постараюсь, конечно же я постараюсь. И его существование рядом станет очередным гвоздем в гроб моей так и не успевшей начаться жизни. Меня выбрали, а я не смогла сказать «нет». Эта связь, качество которой можно оценить уже по одному предыдущему предложению, началась со страха одиночества и им продолжилась. Я ненавижу лгать, но делала это почти два года. Я ненавижу лжецов, но делила с одним из них постель все это время. Как так случилось?

«Я нравлюсь тебе? Ты мне нет, вообще нет, даже со скидкой. Но если мы все-таки встретились, могу я рассказать о своем одиночестве? Да? Отлично. Как я влюблена в того, кто никогда не переступит мой порог, даже если пригласить, и как до сих пор помню сухость большой ладони, аккуратно обхватившей мои дрожащие пальцы в нашу единственную встречу. Я расскажу, как два года писала о нем грустные стихи, которые никогда не смогла бы посвятить мальчишке вроде тебя. Я буду истошно плакать, сидя на твоих коленях, говоря о своей любви к другому мужчине. Робко надеясь, что после этого ты оставишь свои попытки заполучить меня. Но тебе, конечно же, будет плевать: ты слишком глуп и самоуверен. А может, просто не нуждаешься в моей любви, только в покорном присутствии. Что же, это я смогу тебе дать, но только пока часы не пробьют полночь… Потом у меня будет два пути: сбежать или умереть»

В конечном итоге, красочных воспоминаний останется тоже ровно два: наше первое свидание, вязкий от неловкости воздух, мысли: «с какой стороны ни посмотри… не мое». И костер из всех вещей, хоть как-то связанных с нашими отношениями, желание отмыться и снять старую кожу.

Но это чуть позже.

Пока огни Самайна, желание закончить все, хоть веревкой на шее, но закончить.

И приближающаяся полночь.

— О, китаец сейчас придет! — крик Родиона разбавил поток моих мрачных мыслей.

Дверь радушно распахнулась, и в комнату вбежал длинноволосый парень с гитарой в чехле. Не сказать, что он напомнил мне китайца, пусть даже некая азиатская утонченность явно прослеживалась.

— О, — заметив меня, удивился вошедший. — Теперь буду меньше материться… Давид! — он протянул мне руку.

— Варвара, — бегло выкрикнула я, пытаясь сымитировать непринужденность.

Во мне сразу родился какой-то неподвластный разуму интерес к этому человеку. Несмотря на показушную легкость, его образ был пропитан щемящим трагизмом. Так, когда ты видишь в фильме чертовски привлекательного персонажа, но заранее понимаешь, что он появился, например, с целью красиво погибнуть ближе к финалу… Заставить фанатов вытягивать рейтинг киноленты артами и фанфиками, где герой все-таки получит свой счастливый конец.

Есть такой тип людей. Они безнадежно прекрасны в своей драме, словно мраморные ангелы на могилах. И есть такой тип… Женщин. Которые хлюпают писями, стоит заметить на горизонте Эдварда Каллена местного розлива. Вау, кажется, он выебет не только меня, но и мою психику… Заверните без промедлений, пожалуйста.

С приходом Давида зазвучала совсем другая музыка. Все тот же метал, но филигранно выверенный, мелодичный и даже… чувственный? О, как любопытно было ловить забавные гримасы, когда он оступался. Нет, Давид отлично владел гитарой. Я бы даже сказала… овладевал. Это взаимодействие выглядело слишком сексуально. Но любая мелкая помарка отражалась злой маской на его красивом, чего скрывать, лице. Такая строгость к себе — почти проклятье, я знаю, о чем говорю. Но, буду откровенна, это только подогрело мой и без того пылающий интерес.

Спустя какое-то время все вышли на улицу покурить. Я покорным хвостиком поплелась за Родионом, потому что он по-отечески окружил меня заботой и дал понять — давай под крыло, тут безопасно. Но после небольшой беседы о складных ножах и вокале Вилле Вало я вернулась в помещение, где, как оказалось, продолжал заниматься Давид — такой холодный, непомерно грустный Кай, утонченный, почти субтильный. «Смотри, я не такой, как все, меня волнует только музыка…» Его локоны цвета горького шоколада время от времени падали на лицо, когда он подавался корпусом к гитаре. Хм, заметил меня. Карие глаза по-кошачьи сверкнули:

— Тебе хоть нравится то, что здесь происходит?

Я смутилась и не нашла ничего лучше высокомерия:

— Если бы не нравилось, давно бы ушла.

Он изогнул губы в чертовски привлекательной улыбке, оголив зубы, и пару аккуратных клыков в их ряду. Еще одна деталь к драматичности образа. Такой Лестат из экранизации «Королевы проклятых». Давид мог обойтись без костюма в канун Дня Всех Святых — некоторым не нужно наряжаться, чтобы прослыть нечистью в самом потрясающем из смыслов.

Перешагнуло давно за полночь. Родион властно объявил, что все должны пойти с ним за шаурмой. Но… все? Он явно переоценил величину своего влияния, в это удивительное гастрономическое приключение пустились только я и Давид. Как два верных пса эксцентричного господина.

Улицы удручали изобилием нетрезвого контингента. Крики, ругань и блевотина… Русский Хэллоуин? Лучше бы клянчили конфеты. Я боялась вставлять даже короткие реплики в оживленную беседу ребят, опасалась показаться глупее, чем есть и произвести неправильное впечатление. Мне очень хотелось стать «своей», понравиться им… Поэтому я притворилась деревом, изящным, но молчаливым — только шуршала волосами, словно листвой.

Пока парни заказывали еду, мой выбор пал на крепкий кофе. Не помню — я желала показать, что принцессы не едят, или действительно лишилась аппетита от волнения. Давид задержался в ожидании конвертика с картошкой фри, а мы с Родионом Семенычем и его шаурмой шагнули на улицу. Тогда я собрала всю свою и без того скудную волю в кулак и ткнула пальцем в небо:

— Такое необычное! Розовое.

Родион в недоумении пожал плечами:

— Как всегда в этом городе.

После такого фидбека я поняла, что абстрактный разговор о вечном не пойдет. Поэтому из последних сил перевела тему на нечто, как мне казалось, беспроигрышное — музыку. В этот момент уже вернулся Давид. Он по обыкновению копался где-то глубоко в себе, и мой манифест о возможном поиске гитариста для своего творчества прошляпил. Родион пнул его в бок, как бы намекая, но Давид только сконфуженно извинился и переспросил.

Не знаю, что произошло с ним сразу после этого, но на обратном пути мы уже не могли оторваться друг от друга. Не сказать, что мы не спотыкались в разговоре — мы делали это на каждом шагу. Этот мрачный принц не мог оказаться простым собеседником, кто-то простой не мог заинтересовать меня так, как вышло у Давида. Ему нужно было все уточнять и оспаривать, добираться до самой сути и получать тонны ремарок. Душнила — скажете вы, тотально мой типаж — кивну вам я. Нет, есть омерзительные псевдоинтеллектуалы и спорщики, которые порвут свою прыщавую задницу, лишь бы не признать правоту оппонента. Это не о Давиде. Он просто очаровательно дотошный и, если ты найдешь нужные слова, капитулирует с достоинством. «Какой ты сложный…» — цедила я сквозь зубы, но продолжала упиваться нашими сладкими интеллектуальными войнами.

Что в этот момент делал Родион Семеныч? Не помню, вероятно, пялился в обычное розовое небо или считал плитку под ногами.

Я вернулась домой в районе трех. Абсолютно счастливая. Ровно до момента, пока не переступила порог квартиры.

Следующая встреча с загадочным гитаристом произошла примерно через неделю. До этого я, конечно, тайно мониторила его скудные соцсети, но ничего интересного, кроме безукоризненно подходящей мне фамилии, не узнала. Я бы назвала свою рок-группу этой фамилией, стань она нашей общей. Настолько мне по душе пришлись эти буквы.

Я спешила к барабанной установке на очередной трофейный урок. С волосами в двух инопланетных гульках и оранжевом оверсайз свитере на юном теле. Это так, чтобы однажды не забыть, что оно было юным… А то как-то несправедливо! Вписывая в вечность каждую черту Давида, я упустила то, что являюсь невероятной красоты и стати зеленоглазой брюнеткой с аппетитной задницей.

Бешеной фурией я занесла эту самую задницу во двор школы рока, не придав и малейшего значения проходящему мимо силуэту.

А вот силуэт, напротив, поспешил окликнуть меня:

— Варвара, правильно?

Я резко забуксовала и развернулась. Это был Давид. Мы символически стукнулись кулачками, прежде чем я, маскируя дрожь, разрешила себе побежать дальше. Это выглядело почти кинематографично: все эти тени, ветки, фонари и мы… Как метафора того, что люди сталкиваются на своих жизненных тропинках, пересекаются, взаимодействуют… а потом неизбежно прощаются. Между тем под оранжевым свитером порхали предательские бабочки: он запомнил мое имя!

Внутри школы уже ждал Александр — педагог по ударным. Не отнять, чудесный человек. После урока мы с ним, как обычно, разболтались о сути человеческих отношений, личностном росте… Об одиночестве. О том, как одно следует за другим.

— Хочу перекурить, продолжим разговор на улице? — предложил мой ритм-гуру.

Я охотно согласилась: в глазах уже рябило от пирамидок акустического поролона музыкального класса.

К нашему удивлению, еще час назад пустующий двор стал пристанищем для огромной компании. Парни, включая подоспевшего Родиона Семеныча, развели костер и даже что-то там жарили. Я сразу заметила мрачную тень — Давид с полупустой бутылкой пива. Думала, он ушел, когда мы столкнулись. Хотя… выглядел так, будто все-таки ушел, просто забыл свое тело: болезненное, тревожное, подавленное. Он словно хотел что-то сделать, но тормозил себя, за это же мгновенно осуждал и наказывал. Через пару минут такой внутренней борьбы Давид выцепил мой взгляд и не к месту серьезно, даже как-то официально озвучил предложение присесть ближе к огню.

Согласившись, я сразу поймала себя на том, как приятно просто быть здесь. В безопасности, на свободе, когда никто ничего от тебя не требует. Просто быть красивой, как танцующие языки пламени, поправлять волосы и приглаживать тяжелый шарф кончиками пальцев. Я хотела бы вообразить себя героиней викторианского романа, за внимание которой борются достойные джентльмены, но в окружающей обстановке царил какой-то совсем другой шарм. Словно мы советская молодежь на берегу реки, поем запрещенные песни и прыгаем через костер, пока где-то вдалеке потрескивают сверчки и шепчутся лешие.

Но как бы ни пылал изнутри мой детский восторг от первого соприкосновения с настоящей жизнью, в тот вечер я страшно замерзла. Мне не хотелось идти домой в одиночестве, я знала: и Родион, и Давид живут в паре шагов от моей квартиры. Хотелось дождаться их, несмотря ни на что дождаться. Я слишком долго была одна и хотела растянуть каждый момент этого вечера. Я мечтательно потянула руки к огню, Давид сразу отзеркалил это движение и заговорил:

— Слушай, уже второй раз хочу спросить: что ты здесь делаешь? Создается впечатление, будто кого-то ждешь.

Пожала плечами:

— Я просто развлекаюсь.

Давид как-то горько усмехнулся и продолжил смотреть на наши руки у огня.

Вскоре мы разошлись по домам.

Сказка закончилась.

Мой выстраданный сожитель с порога начал ворчать о том, что у меня слишком слабое здоровье, чтобы шляться по такой погоде… Если задуматься, звучит паршиво, да? Он заботится, а я как драная кошка шатаюсь черт знает где с новоиспеченными друзьями, к некоторым из которых едва могу скрыть влечение. И что самое порицаемое, совсем этого не стыжусь. Но если вспомнить, когда именно мое «слабое здоровье» пошло по наклонной, я получу шанс оправдаться. Этот парень слишком долго воспринимал любой мой успех как личную угрозу, корежился и топил, и я, увы, совсем не цеплялась за жизнь. И вот итог: измученная, с раздутыми лимфоузлами, хроническими головными болями и бесчисленными паническими атаками, о которых я раньше читала только в книгах. И весь этот анамнез никого не волновал, пока не появились «друзья». Когда мои родные однажды спросили горе-сожителя, почему я стала похожа на бледную тень самой себя, он в недоумении пожал плечами и сказал, что у меня все хорошо.

Но сейчас все это прошлое казалось лишь паршивым сном, от которого я вот-вот проснусь, нужно только набраться сил или попросить о помощи.

Я схватилась за надежду, что если решусь уйти, кто-то поддержит меня.

На следующий день мне пришло сообщение. Сообщение от профиля, который я мониторила все это время:

«Вчера я так хотел поближе с тобой познакомиться, но к своему сожалению, обнаружил, что ты уже вела какую-то развернутую беседу с Александром. Не хотел вмешиваться, а потом слишком глубоко ушел в свои мысли. Но утром понял: нет, я не хочу оставить это как есть, мне действительно интересно пообщаться с тобой. А главное, у меня по какой-то причине сложилось впечатление, что это чувство может быть взаимным… Кстати, у тебя волосы все еще пахнут костром?»

Мы договорились встретиться.

Гефсиманский сад

О предстоящей встрече я думала до безобразия много. Я даже постесняюсь спросить себя: думала ли я вообще о чем-то кроме этого? Да, операция «предварительная паника» не могла провалиться, только не у такого искусного исполнителя. Меня атаковали вопросы: «Что мне следует ожидать? Какие мотивы преследовать? Точно ли он мой соулмейт? Если нет, стоит ли вообще выходить из дома?»