Недолюбленность
Ох, для такого заржавевшего социофоба каждое новое знакомство — стресс. Особенно если я по какой-то причине возлагаю на него слишком много надежд. Мои надежды имеют свойство рушиться, подобно карточному домику, даже от самого легкого сквозняка.
А человек, с которым эта встреча предстояла, вообще казался кем-то оторванным от реальности. Как пестрая журнальная вырезка, вклеенная в серые улицы миллионника. В обществе принято называть подобные ощущения бабочками в животе, но я уже использовала этот образ в прошлой главе, поэтому сейчас предпочту упомянуть бурление клопов, которые снуют под кожей. Будто рядом с каждым кусочком сыра непременно разместилась мышеловка…
Мы договорились встретиться в тихом баре на центральной улице. Робкое приветствие. Столик у окна. Кислый сидр. Желтые стены и ненавязчивый фанк. Нервные взгляды, потные ладони, учащенное дыхание… Полный набор «первого свидания». Правда, у меня все еще есть парень, да. Незадача.
— Вот блин, а я волнуюсь… — Давид неловко улыбнулся и уронил руку на стол так, что она практически коснулась моей.
Я смутилась и опустила глаза.
Расслабь собеседника, показав, что переживаешь сильнее, чем он. Продуманный пикап-прием? Или я просто не в состоянии поверить, что тот, кто мне действительно интересен, может тоже смущаться в моем присутствии?
Я терялась. В свои двадцать два терялась, как мелкая школьница перед самым популярным старшеклассником.
Давид был чертовски хорош. Каждая линия с характером: челюсть, скулы, нос — словно выточены из камня. Облегающая черная водолазка, волосы в хвосте и… этот обезоруживающий взгляд хищника. «Я так волнуюсь!» — а сам смотрит, будто ты безапелляционно кончишь вечер в его постели. Или это игра гормонов? Сексуальность сказала «гудбай» в момент, когда я встретилась с тем, чье имя решила не называть. Из девушки, хотя бы раз в пару дней заглядывающей в собственные трусики, я превратилась в старуху, не улавливающую смысл всей этой половой суеты. И единственный вывод, который якобы напросился сам собой — не моё. Секс — это не мое. Окажись на месте бедолаги бывшего (очевидный спойлер, да?) какой-то кучерявый фронтмэн из моих фантазий, результат был бы тот же. Ну, по крайней мере, я изо всех сил пыталась спасти себя этими мыслями, пыталась убедить себя в том, что мое положение не могло быть другим. Так какого черта я теперь сижу и внаглую пожираю глазами едва знакомого парня? Что в нем так стимулировало моё померкшее либидо?
Но потом стеснение и трепет уступили место безоговорочному комфорту. Мы с Давидом с головой ушли в одну из самых теплых бесед, которые со мной когда-либо случались. Никогда я не чувствовала себя так уместно: ни в семье, ни среди друзей. Мы говорили о музыке, нашем месте в ней, жизненных принципах, планах, целях. Уже через час мне казалось, что мы знакомы чуть дольше, чем вечность…
Может, мы цедили медовуху в тавернах города, чье название не вспомнит даже самый искушенный историк? Может, сталкивались на балах Викторианской Англии, где он, в сюртуке и с тростью, целовал мою руку, предлагая сбежать в розовый сад для приватной беседы? А может, дело было не в Англии, сад вовсе не розовый, а поцелуй… Радуйся, Равви!
Мне хотелось прошептать через полоумную улыбку не закономерное: «Как же я рада нашему знакомству». Нет! «Я так скучала» — подходит больше. Какое-то утомительное, фоновое ощущение нехватки, поиска чего-то абстрактно-ценного в неизвестности… отпало. Нашла! Мне следовало заменить накатившую эйфорию настороженностью? Вот это медовое чувство в духе «он мой соулме-е-ейт» ведь может говорить о том, что ты мог смачно обосраться в прошлой жизни, а это чудо перед самым носом — всадник апокалипсиса, решивший, что пришло время реванша: твоя голова не слишком красиво сидит на плечах.
Но нет, я уже решила, напомню, в первые часы первой встречи тет-а-тет, что это судьба-матушка сплела нас ниточками, мы пришли в этот мир с одной высшей целью — обрести друг друга. Вы понимаете, откуда все мои проблемы? Я романтик! Скажу «романтик», ведь тогда я еще не знала, что у меня пограничное расстройство личности.
Однако подорвал остатки здравого смысла в моей уже не первую минуту кипящей голове следующий эпизод: я поделилась, что уже два дня как учусь в школе мюзикла. Ничего себе поворот, да, читатель? Забитая мышка только-только высунулась из норки и пошла во все тяжкие — исполнять все залежавшиеся годами мечты. Ощущение принятия в школе рока дало мне силы претендовать на большее. Я рассказала Давиду, что пределом моих вокальных мечтаний является исполнение «Гефсиманского сада» из рок-оперы «Иисус Христос — суперзвезда». Так уж вышло, что никто из ближайшего окружения ни о песне, ни о мюзикле не знает, но я так долго молчала обо всем, что мне на самом деле важно, что хотела высказаться даже без надежды на ответ.
Давид ухмыльнулся и начал аккуратно напевать:
— I only want to say… if there is a way… Эта?
О, как мало надо, чтобы Варе потребовались санитары! Широте моей улыбки мог позавидовать и Джокер, и Гуинплен. Я запихнула в карман телефон, извинилась и, слегка пошатываясь, убежала в туалет. Нет, не мастурбировать, как пошутила бы любая моя приятельница, просто побыть наедине с собой и заземлиться, пока не натворила глупостей в духе: «ДАВАЙ РОДИМ ПЯТЕРЫХ».
В зеркале уборной отражалась какая-то совсем другая девушка. Вроде имеющая со мной общие черты, но преобразившаяся до неузнаваемости в своем безбашенном счастье. Стоит отдать должное, я никогда не видела ее настолько красивой. В нее нельзя было не влюбиться.
В какой-то блаженной агонии я натыкала в мессенджере пару строк маме:
«В своей голове я уже трахнула его несколько раз».
Та поспешила ответить:
«Хорошо, что только в голове»
Я еще раз посмотрела в зеркало: сделала глубокий вдох и обещала себе отдаваться нашему резонансу без резких движений.
О ситуации в своей личной жизни я рассказала без прикрас: как я там оказалась и почему мне страшно или скорее стыдно уйти. Давид заметно помрачнел и поделился, что сам полгода назад похоронил яркие, но деструктивные отношения. Общий быт, его неопытность и непреодолимое желание девушки замкнуть на себе весь его мир…
— Я начал чувствовать вину за то, что в определенный момент больше интересуюсь гитарой, чем своей девушкой. Что я могу провалиться в деятельность и забыться. Забыть, что она в комнате и чего-то ждет от меня все это время…
Что ж, стоит отдать должное, Давид не сказал о ней ничего дурного. В наше время человек, который не поносит бывших на первом свидании, — вымирающий экземпляр. Мой первый парень, например, на первом свидании в красках грязно прошелся по каждой. Правда есть сомнение, что они вообще были реальными женщинами, ведь чуть позже я обнаружила, что тот патологический лжец. А я вот, например, чтобы разнести своих бывших, накатала целую книжку.
Интересно: если бы время текло нелинейно, существовала машина времени или был любой другой способ передать информацию в прошлое… Я бы хотела снести дверь бара и схватить себя за щеки со словами: «Пожалуйста, не думай, что она — тупая сука, а с тобой всё будет по-другому» — или никакая информация не оказалась бы достаточной, чтобы я отказалась от Давида?
Даже зная, во что это выльется, я бы сотню раз выбрала его. Увидев себя в скрюченной позе на ледяном кафеле, ревущую в телефон от понимания, что голос человека на том конце не дрогнет, я не хотела бы ничего изменить. Судьба, карма, чувства, стоящие такой боли?
Давид предложил сменить обстановку — пойти в школу рока, где он сыграет для меня на гитаре. По чистой случайности там никто не зависал, абсолютно неожиданно его изящный Ibanez был оставлен в репетиционной, никто не планировал растягивать наше свидание на… вот уже пять–шесть часов? Нас связала музыка, ей наматывать и все последующие узелочки. Я согласилась и начала собираться, а он, как мне тогда показалось, ушел в уборную. Весь вечер вновь пролетел перед глазами. Точно не сплю? Я натянула пальто и стала медленно завязывать пояс, малахольно улыбаясь собственным мыслям, даже прикрыла лицо руками. Что это за чувство? Такое новое…
Я подняла глаза и увидела, что Давид стоит в метре от меня, широко улыбаясь.
— И давно ты здесь? — смутилась я.
Засмеялся:
— Достаточно.
Гуманизм и пиво
Переступаю с ноги на ногу, мнусь и боюсь сделать шаг, словно он может убить меня. Да, слишком много воспоминаний, трогать которые — заведомо рыть себе могилу. Один лишь вид школы рока разлагает меня. Когда я была здесь в последний раз? Стены помнят наши улыбки, смех, тот особенный вкусный воздух, кадры, на которых остались «мы», люди, отчаянно решившие, что весь мир был слеплен для их общих приключений. Эфир хранит вздохи, робкие поцелуи, секс в вокальной комнате, ладонь, грубо зажимающую рот: «Тише, моя девочка…»
Остановись, сотри, прекрати этот бесконечный поток! Счастливые воспоминания приносят в разы больше боли, когда ты понимаешь, что мертвое нельзя убить.
Все-таки захожу. С порога чертыхаюсь. По всем объективным причинам его никак не могло здесь быть: и все же он здесь — плоть, кровь и дух, едва ли святой, конечно. Платон. Близкий приятель Давида. Лежит весь такой вальяжный на диване, смотрит из-под изогнутых бровей и ехидно улыбается уголком рта. Судя по мнению большинства, он человек крайне беспринципный и аморальный, а судя по личному впечатлению, еще и как пить дать проницательный. Перед таким собеседником лучше сразу капитулировать: махнуть рукой и исчезнуть. Он без шансов тебя уделает.
— Привет.
— Привет.
Сажусь рядом. Молчим. Отворачиваю лицо в попытках скрыть намокшие глаза.
— Проблемы? — слышу снисхождение в голосе.
— Ты и так знаешь.
— Это не моё грязное белье.
Трет лоб и хмурится. Если бы черти существовали, то выглядели бы примерно так: смуглая кожа, зализанные назад темные волосы до плеч, фактурные брови и это едкое сожаление в глубоко посаженных карих глазах. Мол, я-то в своем познании преисполнился, а вы, людишки, все суетитесь, да?
— Есть два с половиной рубля?
Не понимаю, о чем он.
Вздыхает:
— Ладно, могу помочь, если угостишь пивом.
До меня доходит, что он предлагает свою консультацию. Платон — практикующий психоаналитик. «Кто не согласен с Фрейдом, плохо его читал» — так он, кажется, говорит. Забавно, жизнь как бы намекает, что без кудесников ментального ремесла причем в определенном количестве, я не справлюсь. Сначала «моль», теперь… Давай, возьмись за мой невроз, Люцифер!
Ну, разве не прелесть? Я скажу: «Что делать? Люблю его!», а он ответит: «Все хуйня, девочка». И я попробую поверить. Если тебе разбили сердце, проще убедить себя, что его и не было вовсе. Мы едва знакомы, но, думается, Платон — лучший человек для этих целей.
Продолжаю обороняться:
— Я подумаю.
— На открытый жест не отвечают «я подумаю».
— Извини, — ёжусь.
— Предложение актуально только сегодня до конца дня.
Качаю головой, параллельно пытаясь не дать волю слезам.
В школу заходит Александр. Наконец-то уходим в класс. Ах да, я не сказала… Спустя столько времени я вновь в школе рока лишь с целью отработать свой последний бесплатный урок. Родион Семеныч, еще когда я заносила ключи, великодушно напомнил: несмотря на сгоревшие сроки абонемента, я имею такую возможность. Благотворительность — его второе имя. Первое — Родион Семеныч.
— Выглядишь не очень веселой, — между делом заключает Александр.
— Мне жаль, что я пропала на такой большой срок.
— Я все понимаю, Варь, — печально улыбается. — Когда вступаешь в новые отношения, они захватывают тебя с головой. Выше нос и давай вспомним, что мы успели изучить…
На какой-то момент я даже смогла отвлечься. Установка, только я и «бум-бац». Но стоит Александру начать объяснять теорию, улетаю. Голос внутри, не мой, чей-то чужой, перебивая сам себя, повторяет как ненормальный: «Тебе нужен Платон, напиши ему».
Зуб даю, он был уверен, что я объявлюсь.
* * *Встретились. Идем нога в ногу. Куда — не знаю. Платон ведет.
— Так чего вы, собственно, разбежались? — улыбается. — Нет, я-то знаю, но мне интересно услышать твою версию.
Объясняю. Бессвязно. Использую больше вопросы, чем утверждения. Голос начинает дрожать, ком в горле, слезы…
— Разве можно говорить «ты — моё все», а потом безапелляционно уйти?
— Так, ну, — Платон брезгливо морщится. — Ты можешь разводить сырость, но дай знать, если тебя накроет, и ты перестанешь воспринимать то, что я говорю. Чтоб я не сотрясал воздух… окей?
— Ладно.
— Слушай, можем идти быстрее? Ага, хорошо. Ты знаешь, когда кто-то пиздит, однажды он просто устает и сливается. Давид выбрал такую форму взаимодействия с женщинами — разводит мыльную оперу. Я вот в своей жизни только два раза признавался в любви. Один раз — когда очень сильно уважал человека, второй — когда хотел, чтобы от меня отъебались. В любом случае я осуждаю попытки навешать макаронные изделия с целью кого-то привязать… И запомни главное: уебки двигаются по своей траектории, по своим законам. И это ты в них влетаешь, а не они в тебя. Если, условно, с тобой кто-то что-то делает без твоего ведома, ты — объект. А нам всем хочется быть субъектами.
Подходим к бару, оплачиваю алкоголь. Идем дальше.
— Давай ближе к делу, Варвара. Для ребенка удовольствие — материнская грудь, он жаждет ее и улыбается, как только источник наслаждения заходит в комнату… — тормозит. — Слушай, а когда у меня в руках напиток, ты вдруг перестала плестись и ускорила шаг, чтоб я подавился. Хорошо-хорошо. Ладно… Так вот. Ребенок уже все понимает. Но как бы он ни плакал, ни кричал, от него ничего не зависит. Это удовольствие не принадлежит ему. То, что он получает грудь от этих действий — просто совпадение. Нельзя строить счастье вокруг того, что тебе не принадлежит. Ты же понимаешь, что эта история на самом деле о тебе?
Молча смотрю под ноги. Я понимаю, но отвергаю всем своим естеством.
— А ты не самый активный собеседник, Варя.
Подходим к какому-то скверу и садимся на лавку. Уже глубокая ночь. Холодно, зябко, влажно.
— Что ты чувствуешь? Не «должна чувствовать», а чувствуешь.
— Я скучаю по нему.
— Она скучает по мальчику… Ладно, не буду выебываться! Давид и правда умеет «причленивать» людей. Он дарит очень много положительных эмоций. Он и меня причленил, поэтому мы друзья.
Вот как? Пытаюсь скрыть злорадство. Давид всегда говорил, что не считает Платона другом. Теперь я ощущаю, что мы с психоаналитиком немного, совсем чуть-чуть, но в одной лодке… С тарелкой лапши на двоих.
— Помню… Естественно, это было очень давно. Но я тоже убивался по одной даме. Страшно убивался, буквально крышу рвало… Потом понял, что просто тянусь к чертам, которых мне самому не хватает. Развил их в себе и, представь, отпустило. Так оно и работает, без всякой высокопарной хуйни. Тянешься не к человеку, а набору характеристик.
Ловлю себя на ощущении, что неосознанно отметаю часть истин, транслируемых Платоном. Воспринимаю его через призму слов Давида о… дефектности. Он часто упоминал, что Платон — человек другого мира, которому, вероятно, недоступны какие-то человеческие эмоции. И мы должны делать ему «скидки».
Вдалеке начинает маячить тучный мужской силуэт на костылях. Он тормозит в нескольких метрах от нас и начинает пялиться на луну.
— Кстати, я помню из нашей прошлой встречи, — Платон косится на силуэт, но делает вид, что в нем нет ничего примечательного. — Ты умеешь рисовать, да?
— Умею.
— Научишь? Мне всегда было любопытно попробовать…
— Хорошо, без… проблем, — запинаюсь от удивления.
Платон скользит по мне ищущим взглядом и, словно сделав какие-то выводы, грустно улыбается:
— Собака всегда бежит за хозяином… Я же рискую выйти из этой ситуации с хуем во рту. Пусть там будет хотя бы карандаш.
Мою попытку осмыслить услышанное прерывает силуэт на костылях: этот псих подковылял почти в упор и заорал, все так же смотря на лунный шар, про белую женщину. Скажем так, многие знают это стихотворение Есенина. А если нет, краткий экскурс: лирический герой озвучивает потребность в представительнице прекрасного пола, чтобы прижать ее к дереву и склонить к проникновению в отверстие, которое для этого не предназначено.
Видимо, полнолуние провоцирует обострение у поклонников переоцененных поэтов Серебряного века. Ведомые каким-то аномальным импульсом, они выходят на улицы и достают ночных гуляк своими дерьмовыми перформансами.
Этот примечательный субъект подхрамывает все ближе и закидывает, насколько я поняла, свою больную ногу на нашу лавочку. Стоит отметить, делает он это, предварительно извинившись. Культура!
— Девушка, а можно… я пожелаю вам от всего сердца самого главного? — на секунду замялся. — Чтоб у мужчин, глядя на вас, поднималось настроение… — многозначительная пауза и сальная улыбка на старом лице. — На девяносто градусов.
Платон кривится и брезгливо закрывает лицо руками:
— У вас настроение еще поднимается?
— Конечно! — улыбка психа становится еще шире. — Исправно!
— Поздравляю, а теперь оставьте нас.
Озабоченный дед в очередной раз извиняется, желает хорошего вечера и ковыляет дальше. Интересно, какая предшествующая жизнь привела его к нам в таком экстравагантном амплуа? И куда он теперь? Где его белая женщина?
— Кстати, — Платон возвращается к привычному тону, будто встретить такого дедка на улицах города — плевое дело. — Раз на то пошло, поговорим об искусстве? Что вообще имеет значение в жизни? Только два момента — кайф и смерть. Если последнее — абсолютное ничто, отсутствие всего. Кайф… Я вот очень боюсь лишиться кайфа. Но даже если мне отрубят член, приспособлюсь. Останется эстетическое наслаждение. Кайф от созерцания искусства, который, на мой взгляд, сильнее секса.
Молчу. Но не потому, что нечего ответить. Я выбрала пассивную роль в нашей коммуникации. Я ученица. Я впитываю.
— Ты задумывалась, что искусством занимаются те, кто недоволен жизнью?
— Стремление создать свою субреальность?
— Типа того. Ага. Кстати, приходи в пятницу на показ, я буду комментировать один занятный фильм в арт-пространстве. «Святая гора» Ходоровски. И у меня закончилось бухло, Варвара.
Встаю:
— Пошли, куплю еще, я продлеваю тебя.
Но после второй бутылки Платон побрел за третьей, которую купил уже самостоятельно, потом была четвертая… В конце концов, наша прогулка свернулась у двери его подъезда.
Садимся на лавку. Достает сигарету и как-то нервно шепчет:
— Произвожу действие. Действие ради действия.
Я совсем не понимаю его.
— Весь этот наш символический обмен на пиво… Я сам могу купить его себе. Но мне нужна зацепка, стимул побороть брезгливость по отношению к роду человеческому.
— Забавно, что бы ты ни говорил, это не может меня обидеть, — я прикусила губу.
— Это доверие, — заключил Платон.
«Или безразличие» — добавила я про себя.
— Будешь кашку? Давай поднимемся ко мне, поешь и пойдешь домой. У меня есть урбеч и варенье. Это такой маленький предлог не провожать тебя домой с чистой совестью, — предлагает психоаналитик.
— Ничего себе акт гуманизма.
— Ага.
Идея отправиться в гости к пьяному Платону может показаться безрассудной. Но в свете последних событий инстинкт самосохранения упразднен за ненадобностью, его место заняло сумасбродное любопытство и попытки заполнить память любыми новыми воспоминаниями.
Я впервые здесь. Квартира Платона встречает чистотой в нездоровой для меня пропорции. Впечатления укрепляются, когда я захожу в кухню и вешаю куртку на спинку стула, а хозяин кривится и возмущенно цедит сквозь зубы:
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: