– А там его сильно ранили?
– Сильно. Прямо в голову. Не о том я здоровье говорю, Франка. Он мне рассказывал, насколько глубоко можно проникнуть… кхм… Он насиловал. И с таким смаком расписывал каждую… он помнил всех. Естественно война просто вытянула из него то залежалое говно, которым он по сути являлся.
– Ты общаешься с ним? Мне сложно однозначно ответить. Ладно, я просто хорошо знаю, как нечто человеческое может исчезнуть от возможностей господства и права. Не понимаю, чем так обольстителен плен власти – то же самое рабство. Куда хитрее приманка чувства. Вот если б владеть ими, я бы понял.
– Симпатизируешь Дон Жуану?
– Не паясничай. Чувства – не только страсть да любовь.
– Но они первичны.
– Боже мой, это с чего вдруг?
На стуле лежала какая-то книга. Не видела ничего подобного, странные знаки. Текст написан по спирали, против часовой. Символы очень просты, как я поняла, единственно заглавная буква в левом нижнем углу – жирная точка. Чем ближе к центру, нажим более легкий и буквы мельче.
Я перелистнула, из книги вывалилась фотография. Очень старая, но в отличном состоянии. В центре болотного фона стоит девочка, лет навскидку до девяти. Блондинка в вельветовой кеппи. Марроновая куртка и белые гольфы. Заболели виски. Обычный ребенок.
Я сунула фотографию между листами и положила книгу на место.
Мы двигались за Лукой.
– Да не знаю я, Себастьян, не знаю! Но что-то остерегает от девчонки.
– Жеро, расслабься.
– Да не могу! Ты же слишком спокоен.
– Когда влипаешь по самый хер, чего уже портиться в лице?
На дороге мы нередко видели трупы аборигенов и анехов. После двадцатого, мужчины перестали удивляться. Я больше не смотрела в окно. Мы добрались до холмов, там стало тяжелее. У одной из песчаных гор Лука остановилась. Она высунула голову из окна:
– Выходим!
Пикапы замаскировали песком и вышли на более-менее чистую дорогу. Лука сказала, что этот гористый участок называется Косплей.
– Никогда о нем не слышал.
– Вы о многом бы услышали впервые, профессор, если о нем кто заговорил.
– Себастьян спросил куда мы идём.
– В деревню ЯккоТу.
Там были местные, которые никогда не видели пришлых. Никто беспардонно не таращился на нас. Рассматривали, да, но без лишней наглости. Мелкий шкет вцепился в мамкину юбку. Застенчивый якобы, но в нашу сторону поглядывал, мать одернула подол.
Если бы вы знали, что пришельцы не мы.
Лука провела нас в свободный барак. Мы оставили вещи и пошли за ней, к костру. Там в котле остатки ужина.
– Значит вот где все аборигены.
– К сожалению не все, профессор. Совсем малая часть.
Себастьян вытянулся:
– То есть не все дома заняты?
– Конечно нет. Я не могла связаться ни с кем из организации. Здесь, только рабочие деревни и те, кого я смогла подобрать на песках. Слишком быстро Охра вымерла, я ничего не понимаю. Все чересчур неожиданно.
Камелопардовая студия, бывшая художественная мастерская. Посередине стол с настольной лампой. Светильник, с обмотанным скотчем проводом, горит тускло, но благодаря ему, в красно-коричневое пространство вмешиваются бежевые полосы. Жеро без брезгливости, на кресле за столом, щелкает по клавиатуре. Пытается в обход, установить связь с родиной. Сейчас лучше его не трогать, да и никто к нему не лезет. У прибора стакан с пролитым разбавленным спиртом. Себастьян в ангаре с парой местных осматривает аэропракт. Я старалась описать события тупым карандашом, на истрепанных распечатках. Чтобы освободить графит, приходилось отдирать деревянную оправу ногтями. Я сидела на стопке из матрасов у стены. Три свечи возле, не давали нормального света для письма. Скоро заболели глаза. Полночь – а я думаю, что так холодно? Накрылась одеялом. Лука сидела на полу возле двери, в ней больше не было ни бойкости, ни былой дерзости. Мы встретились глазами, девчонка выпрямилась, подошла ко мне и села рядом.
– Тебе холодно?
Лука кивнула. Я накинула на нее одеяло. Она вся сжалась и тихо произнесла:
– Людей жалко. Им даже прятаться негде.
– Негде. Как вы собираетесь бороться?
– А никто и не будет.
– Вас же уничтожат.
– Если не солдаты, то старость в любом случае.
Жеро поднял голову:
– Лука, сколько тебе лет?
Девушка задумалась.
– Вот честно, не знаю.
– Да ладно…
– Нет, правда, мне незачем следить. Я совсем не кокетка.
Профессор усмехнулся и продолжил работать. Я сказала Луке, что не могу понять, откуда в ней это нездоровое пренебрежение ко времени.
– Пренебрежение? Я его не замечаю. Мне все равно на время. Думаю, как и большинству. Хочешь сказать что старик помнит, в какой именно вечер, он заснул старым песочником?
Жеро еле слышно подхихикивал.
– Вас пытаются истребить. Агрессору дать отпор вы и не пытаетесь. С такими мягкими, ублюдки только множатся.
– Я не понимаю что такое защищать, потому что не понимаю как это – нападать. Мы не за силу и хватку. А вот вы – другие. Каждый считает другого нечестным, хотя сам таким и является. Гнездитесь в своей же желчи.
– Категорично.