– Вот сюда ее уложите! – командовал кто-то. – Вот так, да! Надо удалить воду из легких, если есть, и прочистить носоглотку! Давайте, ребята! О, она приходит в себя… Ура! И все равно надо отвезти ее в больницу. Кто может? Вы отвезете? Ну хорошо…
Вокруг Оли суетился народ. Ромка же обессиленный, больше от стресса, чем от нагрузки, опустился на вытоптанную траву. Мокрые джинсовые шорты стояли колом, футболка, наоборот, липла к телу.
Его тоже тормошили, хлопали по плечу, кричали, какой он молодец. Ромка же будто оцепенел – до него только сейчас начал доходить весь ужас произошедшего. Несколько минут назад он об этом не думал, ни о чем не думал, кроме единственной цели – успеть. И вот теперь осознание настигло его: Оля едва не погибла. Он едва не потерял её навсегда. И ему стало страшно. Раньше он и не задумывался о том, как хрупка человеческая жизнь, и как легко потерять то, что так дорого. Этот страх, как могильный холод, пробрал его до мозга костей и засел глубоко внутри. И потом, спустя день, два, неделю, он давал о себе знать, стоило лишь вспомнить…
До матери тоже дошли эти новости. Ещё бы – на каждом углу пересказывали, как у Оли Зарубиной спустил надувной матрас прямо на глубине, она стала тонуть и утонула бы обязательно, если б не Роман, сын Стрелецкой.
В конце концов сама Олина мать заявилась к ним прямо домой – поблагодарить. Совала какой-то пакет. Зачем-то припомнила вдруг, что Ромка уже защитил Олю этой весной от ужасного Чепрыгина. И вот теперь спас ей жизнь. В общем, настоящий герой.
Ромка растерялся, смутившись. А мать слушала все эти излияния с каменным лицом, не пустив Олину мать дальше порога. Так что у той восторженная горячность быстро сошла на нет, и последние слова она договаривала уже скомкано, протягивая пакет с материальными благодарностями.
Мать пакет проигнорировала, и тогда оробевшая женщина поставила его у стены.
Наконец мать ей сухо ответила:
– Пожалуйста. Всего доброго.
Только мать умела сказать «пожалуйста» так, что явственно слышалось «идите вон».
– И это, – она взглядом указала на пакет, – заберите.
– Но это же… – залепетала Олина мама, растерянно моргая. Потом торопливо наклонилась, забрала свои подарки и вышла.
– Зачем ты так с ней? Это было грубо, – рассердился Роман.
– Ты мог утонуть, – сдерживая ледяную ярость, проговорила мать.
– Это Оля могла утонуть.
– Мне нет дела ни до какой Оли. Ты – мой сын. Мой единственный сын. Ты рисковал собой. Ты мог погибнуть, – не слышала его она и продолжала негодовать. – Ты хоть знаешь, как часто гибнут те, кто пытается спасти тонущего? Как это глупо! Как безрассудно! Ты мог просто позвать на помощь, если на то пошло. Ты не спасатель. Что ты вообще там забыл? В этой грязной луже?
И вдруг мать, всегда холодная и выдержанная, дрогнула, будто в ней что-то надломилось. Шагнула к нему и порывисто обняла. Даже не обняла, а припала к его плечу. Уткнулась лбом и пару разу коротко вздрогнула, шумно вдохнув. И вся Ромкина злость тотчас испарилась.
Никогда он её такой не видел. Даже когда погиб отец, даже когда умерла бабушка. Мать ни слезинки не проронила. Не потому, что черствая, а просто привыкла переживать всё в себе и не показывать виду. И вдруг эта неожиданная слабость…
7
После выходных Ромка нашёл Олину мать на рынке, на прежнем месте. Та его сразу же узнала, робко, едва заметно улыбнулась, словно не зная, можно ему улыбаться или нельзя. В прошлый раз Ромкина мать охладила её пыл. Да и вообще выглядела женщина какой-то изможденной и затравленной. Затюканной жизнью. А при Ромке она, казалось, ещё больше съежилась.
Зато другие тётки дружно заголосили:
– Ой, девочки, глядите, кто пожаловал! Молодец мальчишка! Мужик! Герой! Страшно было, а? Галка, отсыпь-ка огурцов и яблок спасителю своей дочи!
Ромка не обращал на них внимания, как будто даже и не слышал.
– Как Оля? – спросил он у её матери.
– Лучше, уже хорошо. В больнице сейчас. Но скоро должны выписать, – отчего-то нервничая, ответила ему женщина.
Ромка уже отошёл, когда она его окликнула:
– Роман! Простите, ради бога, если что не так… и спасибо вам большое! – прижимая руки к груди, с чувством произнесла она.
Он, слегка обескураженный этим её «вы», пожал плечами, мол, не за что.
Кремнегорская больница находилась на выезде из города, недалеко от вокзала. Ещё не так давно она буквально разваливалась. Стены осыпались так, что местами оголились железные прутья арматуры. В щели расхлябанных окон со свистом задували ветра. Весной и в дождь с потолков лилось, и санитарки не успевали подставлять ведра и тазы.
Денег, выделяемых из бюджета на ремонт, хватало лишь на побелку-покраску и какие-то косметические мелочи. Но всё это не спасало – через пару месяцев плесень вновь проступала и расползалась под потолком черными пятнами.
Ромкина мать сумела убедить совет директоров комбината взять шефство над больницей, единственной в городе. И двух лет не прошло, как здание обрело вполне себе благопристойный вид. Больше нигде не сквозило, не текло, не сыпалось, а сбоку пристроили небольшой корпус – лабораторию, снабдили новым оборудованием.
Ромка едва узнал отремонтированную больницу – три года назад он сам угодил сюда с подозрением на аппендицит и остался в ужасе от условий. Впрочем, несмотря на внешние метаморфозы, персонал остался прежний. Хамоватый.
Санитарка в приемнике яростно возила шваброй по полу и ругалась на всех подряд. Женщина в окошке регистратуры как робот повторяла механическим голосом:
– Посторонним справок не даем.
– Да я не посторонний! Мы двадцать лет живем через стенку. Это дети ее посторонние, уехали, совсем забыли старуху. А я же… каждый день… Ну, пожалуйста, девушка, миленькая! Ну, посмотрите. Сви-ри-до-ва. Анна Матвеевна, – упрашивал мужчина женщину за стойкой. – Мне хотя бы узнать, как прошла операция, ну и может, принести чего…
– Ещё раз повторяю, справок не даем. Только родственникам.
Мужчина досадливо выругнулся, махнул рукой и расстроенный отошёл от окошка.
Ромка бы в другой раз и спрашивать ничего не стал, но его не отпускало жгучее желание, даже потребность, узнать про Олю. Регистраторша безучастно спросила, кем он ей приходится.
– Никем, – честно ответил Ромка.
Она даже вскинула брови то ли с удивлением, то ли с возмущение.
– Я же говорю… – начала она с нотками раздражения. И вдруг улыбнулась, словно узнала старого знакомого. – Как ты сказал? Зарубина Ольга? Девчонка, которая тонула? А ты же Рома? Сын Маргариты Сергеевны? Это же ты девчонку спас! Молодец! Маргарита Сергеевна, наверное, очень гордится? А Зарубина… нормально всё с ней. Может, хочешь её навестить? Второй этаж, палата двадцать три. У них там, правда, сончас ещё… Но ничего, я сейчас позвоню туда на пост, договорюсь, тебя пропустят.
Ромка почти привык, что имя матери было в Кремнегорске как золотая пайцза, открывающая для него практически все двери. Но иногда становилось не по себе и даже немножко стыдно за такие преференции. Ромка слышал, как за спиной метался мужчина, переживающий за некую Свиридову Анну Матвеевну, и не мог вот так взять и пройти, когда других, по сути, послали. Да и потом, что он ей скажет? Привет, как себя чувствуешь? Давай познакомимся? Ну, глупо же.
– Да нет, не надо, я потом приду, когда положено.
Ромка поскорее вышел в больничный двор, обогнул здание, прикидывая по памяти, куда выходит окно двадцать третьей палаты. Примерно сообразил, но сомневался то ли оно второе от края, то ли третье. Минуты две изучал, задрав голову, как вдруг в одном из них показалась она. Оля Зарубина. Это вышло так неожиданно, что Ромка не успел ни смутиться, ни отвести взгляд. А, может, и не захотел. Так он и стоял, неотрывно на нее глядя, потеряв счет времени.
Оля тоже замерла у окна и тоже смотрела на него. И хотя оба молчали, но Ромке казалось, что они общаются. Говорят друг другу самое важное. Потому что взглядом только о важном и нужно говорить. Наверное, именно в тот момент он и осознал до конца: это любовь. Не влечение, не влюбленность, не страсть, не интерес. Потому что любовь больше, чем всё вместе взятое. Она даже больше, чем жизнь. Ведь жизнь кончается, а его любовь – навсегда. Так ему тогда казалось.
Это что-то такое огромное, как космос, даже удивительно, как всё это помещается в нём, в Ромке, и не разрывает его изнутри.
Она знает, что я ее люблю, понял Ромка, глядя на тоненькую фигурку в окне, и она…
Тут, видимо, в палату кто-то вошёл, может, врач или медсестра. Потому что Оля обернулась назад, потом снова посмотрела вниз, на Ромку. И вдруг робко и быстро махнула ему рукой и ушла.
Ромка возвращался домой, ошалевший от счастья. Сердце не стучало – оно отбивало радостный марш.
Умом он, конечно, понимал, что его эйфория, возможно, напрасна. Ну, стояла Оля у окна долго – что с того? Может, ей в больнице скучно. А то, что махнула ему рукой – так это вообще, может, просто из вежливости. В благодарность за то, что он её спас. Но доводы рассудка звучали впустую. Потому что откуда-то взялось чувство, почти уверенность, что они не просто смотрели друг на друга, а признавались в любви…
На следующий день Ромка снова пришёл. Около получаса бродил под окнами. Мог бы подняться в палату, как все нормальные люди, но он и сам не находил объяснения, что его сдерживало.
Наконец выглянула Оля. В этот раз всего с минуту они смотрели друг на друга, а потом ушла. Зато вместо нее в окне появились еще две девчачьи головы. Ее соседки по палате. Они хихикали, подавали ему какие-то знаки. Ромка отвернулся. Но не уходил, ждал, хотя и сам не знал, чего.
А потом выбежала она, в коротеньком халатике и тапочках, нежная и какая-то домашняя. Торопливо пересекла больничный двор, но метрах в пяти от Ромки замедлила шаг. Словно замешкалась: подходить или вернуться обратно. А потом и вовсе остановилась. Тогда Ромка двинулся ей навстречу.
– Привет, – улыбнулась Оля, превозмогая застенчивость.
– Привет, – ответил Ромка, деревенея. Голос прозвучал глухо и хрипло, будто он песка наелся.
– Мне сказали, что это ты меня спас. Я этого, правда, не помню. Помню только, как вдруг стала тонуть. И задыхаться. А затем уже на берегу, кругом люди… ну и в скорой… А потом мне сказали, что меня спас Роман… Стрелецкий.
Она произнесла его имя и фамилию как-то по-особенному: тише, мягче. И снова чуть смущенно улыбнулась, глядя прямо на него. Отчего у Ромки поплыло перед глазами. Он и сам сейчас тонул в её глазах. И задыхался.
– Спасибо тебе. А ты сюда приходишь… приходил к кому-то?
– К тебе.
– Спасибо… – промолвила она. – А почему не поднимаешься в палату? А пойдем вон там посидим? Или ты торопишься куда-то?
– Пойдем.
Они присели на свободную скамейку, в полуметре друг от друга.
– А ты что делал летом? – спросила Оля.
– В Черногории был.
Повисла долгая пауза. Оля сидела прямо, плотно сдвинув коленки и сложив на них руки. Время от времени она искоса поглядывала на Ромку и улыбалась. Но Ромка видел – ей не по себе. Теребя поясок халатика, она отчаянно пыталась найти тему для разговора, как-то заполнить паузу, чтобы не было так неловко.
Сам он вполне мог молчать. Ему было просто хорошо рядом с ней и больше ничего другого не хотелось. Затянувшиеся паузы его не напрягали. Наоборот, молчаливые взгляды казались ему красноречивее и откровеннее любых слов. Слова же виделись ему щитом, за которым удобнее прятать настоящие чувства.
– А тебе понравилось в Черногории?
Разве это важно – как было ему там? Зчем сейчас об этом? Тем не менее он ответил:
– Там неплохо.
– И всё? – коротко засмеялась она. – А на озерах ты с кем был?
– Ни с кем.
– Один? – почему-то удивилась она.
– Один.
Снова пауза. Снова она напряглась и ломает голову, о чем говорить дальше.
– И всё-таки какая счастливая случайность, что ты там оказался в то же время! А то бы не сидели сейчас… ужас… – она шутливо передернулась, как от озноба.
– Это не случайность, – глядя ей в глаза, сказал Ромка. – Я туда приехал, потому что тебя искал. И нашёл.
8
Тем августом у них всё и завертелось. После того, как Олю выписали, родители, как и раньше, отправляли её каждое утро на рынок продавать овощи с огорода. Ромка же дни напролёт торчал рядом с ней.
Сначала она очень смущалась, тем более тётки, которые торговали по соседству, посмеивались над ними. Если Ромка задерживался, обязательно спрашивали: «А кавалер твой куда пропал?» или что-нибудь в этом духе. А стоило ему появиться, сразу встречали его дружным возгласом: «А вот и наш Ромео! А мы уж тут все заждались».
Оля тотчас заливалась краской, а Ромка на их безобидные насмешки никак не реагировал. Может, не считал нужным, а, может, и вовсе не обращал внимания. Такое с ним теперь частенько стало происходить: рядом с Олей он вдруг переставал замечать окружающих.
Потом Оля к нему привыкла и, наоборот, ждала его, нетерпеливо вглядываясь в сторону двухэтажного кирпичного дома в конце площади, из-за угла которого он появлялся.
Неловкость тоже постепенно прошла. Правда, временами возникала снова – когда Ромка вечерами провожал её после рынка, и они, навернув несколько кругов по окрестным улицам, останавливались за несколько дворов от её дома, чтобы отец не засёк.
В такие моменты пропадала легкость, забывались все слова и накатывало острое, удушливое волнение.
Ромке до безумия хотелось поцеловать Олю, но он лишь взглядом пожирал её губы. Даже если б он знал, что Оля сама этого ждала, вряд ли бы осмелился. Это всё равно что потрогать руками божество.
Обычно они так и прощались – стояли и смотрели друг на друга так, будто расставались не до завтрашнего утра, а навсегда. Стояли минут по десять, двадцать, иногда и по полчаса, пока не появлялся кто-нибудь из её соседей. Тогда Оля словно отмирала. Бросала сконфуженный взгляд на непрошенного свидетеля их прощания, краснея, бормотала: «Ну, мне пора. Пока!» и убегала к себе.
А Ромка возвращался домой. За ужином едва мог внятно отвечать матери на её расспросы, потому что мыслями всё ещё оставался там, в Черемуховом переулке. И что бы ни делал – читал ли книгу, смотрел ли с матерью фильм или пытался уснуть – перед глазами пеленой стояло Олино лицо, огромные серо-зеленые глаза и чуть приоткрытые, так влекущие его, губы. Это было как дурман, как сладкий морок, от которого и не хотелось избавляться. А утром, наспех позавтракав, он снова мчался на центральную площадь.
Однажды Оля не пришла – был дождь, с ночи шёл. И за пустыми прилавками стояла лишь одинокая тётка в дождевике. Ромка покрутился и, разочарованный, вернулся домой. Он едва перетерпел тот день, не зная, куда себя деть, чем заняться, как дождаться… Досадовал, что у Олиных родителей нет домашнего телефона, так бы хоть голос её услышать.
Он бы и примчался сам, дождь ему не помеха. Но как её из дома вызвать? Там её отец, а Оля его боится до беспамятства.
– Нельзя, чтобы отец нас увидел. Он у нас очень суровый, – рассказывала Оля ещё тогда, когда Ромка спросил, почему нельзя проводить её прямо до дома. – Такой, знаешь, закостенелый домостроевец. Ему надо, чтобы всё было по его указке, чтобы все его слушались беспрекословно. Он всех нас в ежовых рукавицах держит. Даже маму. И бабушка его боялась, когда жива была. В общем, никому спуску не дает. У него все должны только работать. Ну и вот учиться еще. И никаких развлечений. Пашку, моего брата, он в шестом классе сейчас, ремнем лупит за всё подряд. А маме потом не разрешает даже подойти к нему утешить. А лупит так, что бедняга потом сидеть не может.
– Ужас какой. А тебя?
– А меня – нет, я – хорошая.
– Ты не просто хорошая, ты – лучше всех, – улыбнулся Ромка. – Но всё равно дикость какая-то. В наше время в нашей стране как такое возможно?
Ромка удивлялся совершенно искренне, такое он встречал разве что в книгах.
– Да разве ж у одних нас так? Нет, ты не подумай, папа не плохой. Мама вот говорит, что лучше строгий, чем если бы пил, как другие, или гулял. Или что ещё. Он вот баню новую сам построил. И вообще всё в дом. Работящий очень. Что угодно починить может. Только вот требовательный сильно. Ну и иногда страшный, когда рассердится. И… безжалостный.
– А почему тебе нельзя со мной ходить? Что в этом плохого? Мы же просто… общаемся.
Оля тогда замялась. Ей явно не хотелось отвечать, но в то же время, наверное, не желала оставлять какие-то недомолвки между ними.
– Я тебе расскажу, только это секрет! Правда, многие и так догадываются, соседи – так точно. Но всё равно – ты никому не говори. Хотя это давно было, несколько лет назад, Пашка ещё в школу не ходил. Так что уже подзабылось.
Она замолкла ненадолго, словно собираясь с духом.
– В общем, у меня же была старшая сестра. Аня. Она другая была, смелая. Папу не боялась. Ну, может, боялась, но не так, как мы все. Вот он запрещал ей ходить в клуб на дискотеки, а она ходила. Тайком от него. Через окно потом назад пробиралась. Но однажды она сильно задержалась, почти до утра. Отец тогда полночи на маму орал, хотя мама тут при чем, да? А когда Аня вернулась, еще накрашенная такая, в мини, отец прямо из себя вышел. А, ну еще она там, наверное, выпивала с подругами, а он учуял. В общем, отхлестал ее ремнем. По рукам, по плечам, ну куда придётся. За волосы ещё оттаскал. Сказал, мол, теперь вообще чтоб ни шагу за порог без его позволения. А Аня на следующий день, пока отец был на работе, собрала сумку и ушла из дома. Она уже тогда училась в техникуме на парикмахера. И стала жить в общаге на Заводской. Отец всех собак тогда на маму спустил. Как будто это она виновата! Но попробуй ему слово скажи…
Оля снова взяла небольшую паузу, видимо, начиналась самая тяжёлая часть истории.
– А потом пошли слухи, что она стала крутить с каким-то мужиком. Женатым. Он, типа, к ней в общагу ходил, на ночь оставался, и её из-за этого выселили. Там такое нельзя. Нарушение правил. Куда она из общаги перебралась – мы не знали. Мама ходила ее искала. Втайне от отца, конечно. Потом плакала полдня. Я спрашивала, что случилось. Но она только сказала, что Аня себе жизнь сломала и не дай бог папа узнает. А спустя месяц Аня вернулась. Ну, то есть пришла с сумками, попросилась пустить домой. Сняла пальто, а у нее живот уже видно. И отец… он ее выгнал. Представляешь? Мама плакала, просила оставить Аню, так он тогда чуть и маму не ударил, такой был разъяренный. Орал на Аню, что она – гулящая и позор семьи. Что лучше никакой дочери, чем такая. Ну и сказал, где нагуляла – туда и иди. Но он мог проораться и потом успокоиться. И в конце концов уступить, ну, разрешить остаться, если бы она прощения попросила, если бы пообещала хорошо себя вести. Мама ее умоляла. Догнала её во дворе и упрашивала. Но Аня гордая. Ушла. Насовсем. А отец и правда её из жизни вычеркнул. Даже говорить про неё не разрешает. Отрёкся, понимаешь? От собственной дочери. Будто её и не было.
– А где сейчас твоя сестра?
– Умерла, – вздохнула Оля.
– Ничего себе… Мне жаль. А ребенок… она родила?
– Нет, – покачала головой Оля. – Там какая-то мутная история была. Мама подозревает, что Аня хотела сделать аборт, подпольно, ну и… вот.
– А зачем подпольно? Какой-то прошлый век… прости. Сейчас ведь можно в больнице, если уж на то пошло.
– У нее срок вышел. Ну, там есть какие-то сроки, когда ещё можно. А у нее уже было нельзя. Я точно не знаю, как там и что было. Она же уехала из Кремнегорска. Мы узнали про неё, когда она уже в больнице лежала с перитонитом. Не у нас, в Копищево. Мама туда, конечно, сразу отправилась, но Аню не спасли. Там её и похоронили. А отец… он денег маме дал на дорогу, ну и так, но сам не поехал. Даже на похороны. И ни разу про нее не вспоминал больше. Говорю – просто вычеркнул. Вот такой он человек.
Так что после Олиного рассказа Ромка просто не мог подвести её под монастырь, пусть его и снедало жгучее желание увидеться.
Оставалось только ждать и надеяться, что завтра чертов дождь закончится, и они встретятся как прежде. И ему повезло – к вечеру уже распогодилось. И утром Ромка снова мчался на рынок, счастливый, что они наконец встретятся после бесконечно долгого дня разлуки.
Правда, тем же вечером Олин отец всё-таки их увидел. Вышел за сигаретами и застал в трех дворах от дома.
Ромка заметил, как Оля мгновенно побледнела, словно в ней вдруг не осталось ни кровинки. Даже губы побелели. А огромные глаза наполнились страхом. Ему и самому стало не по себе, когда хмурый, под два метра ростом, мужик в промасленной рабочей спецовке остановился рядом с ними и, скрестив руки на груди, буквально вперился в него мрачным взглядом.
Ромка тоже молчал и тоже его разглядывал.
– Папа, это Рома Стрелецкий, – пролепетала Оля. – Он меня проводил до дома.
Наконец Олин отец посмотрел на дочь. Потом красноречиво – на табличку с номером на чужих воротах, возле которых они стояли.
– До дома? Ты забыла, где живешь?
– Я… мы… просто не дошли пока.
– Марш домой.
– Пап, – Оля в отчаянии посмотрела на Ромку, и он понял: она боялась за себя, но ещё больше – за него.
– Марш, я сказал, – рявкнул он. – Или кто-то слов не понимает?
Она, едва не плача, поплелась домой, оглядываясь на каждом шагу.
Отец ещё несколько секунд молчал, продолжая давить Ромку тяжелым взглядом, словно, желая запугать его без слов. Впрочем, для Ромки он все равно был всего лишь угрюмым, недобрым мужиком. И не будь он отцом Оли, Ромка бы попросту развернулся и ушёл. А так – тоже стоял и изучал его немигающим взглядом, словно интуитивно чувствовал, что ему надо выдержать этот молчаливый зрительный поединок.
Отец сдался первым.
– Значит, так. Если ты с моей дочерью… если что-то ей сделаешь… если опозоришь её, – он произносил фразы урывками, будто с трудом подбирал нужные слова, но все равно выходило зловеще. – Даже твоя мать тебе не поможет. Ясно?
Ромка промолчал, продолжая смотреть на него исподлобья. Пусть не думает, что он дрогнул, что боится его. И хотя он искренне считал, что скорее умрет, чем обидит или, уж тем более, опозорит Олю, но убеждать в этом её отца он не собирался.
– Ну ты понял, – сурово кивнул отец и, тяжело ступая, двинулся к табачному киоску.
9
В предпоследний день лета Оля пригласила Ромку на свой день рождения.
– Папа разрешил, чтобы ты пришёл, представляешь! – ликовала она. – Ну, в смысле он не против тебя! Нет, ты не понимаешь, как много это значит! Он же как говорил всегда? Что пока не выучусь, пока на ноги не встану, работать не начну – нельзя даже думать ни о чем таком. Ну и потом тоже в идеале – это сразу замуж с его позволения и за того, кого он сам одобрит. И чтобы жених у него просил моей руки, как в старину. Папа считает, что только так прилично. А после Ани так вообще постоянно вдалбливал, мол, не дай бог я буду с мальчиками встречаться. Сразу, типа, мне конец.
Оля красноречиво полоснула себя по шее ребром ладони.
– Ну или проклянет и выгонит. И тут вдруг – разрешил тебя позвать. Это мама предложила, конечно. Я бы не посмела. А она: типа, вот, Рома спас, если б не Рома… ну и всё такое. И папа вдруг: ну ладно, пусть придет. Представляешь? А ведь он после того раза, ну, как встретил нас, сказал мне, что такие, как ты, на таких, как я, не женятся. Типа я не твоего поля ягода. Поэтому нечего нам, ну, нельзя мне с тобой. А я ему говорю: ты Ромку совсем не знаешь! Он не такой! Он…
От эмоций Оля говорила торопливо, сбивчиво, потом вдруг осеклась, стремительно краснея.
– Ну, не в смысле, что мы… я о таком не думаю… ну, про жениться… это папа всё… ну…
Она совсем запуталась в словах. Посмотрела на него сконфуженно. А он лишь разулыбался.
– Да ладно. Намёк понял. Закончим школу, и я приду к твоему отцу и как в старину попрошу твоей руки.
Ромка, конечно, шутил, так далеко он просто не загадывал. Но если бы вдруг задумался о будущем, то только с ней и хотел бы связать свою жизнь. Как иначе? И если когда-нибудь для этого придётся потакать причудам её отца – не велика беда. Придет, попросит, не переломится.
– Ты что! Я ни на что не намекала! Ой, не могу, – она прижала ладони к пылающим щекам. – Ты смеешься надо мной! Но ты же придешь? Ром, ты обязательно приходи!
Конечно, Ромка пришёл, хотя и понимал, что вряд ли там будет празднично или даже просто комфортно. Наверняка Олин отец хотел к нему присмотреться получше, прощупать. Да и пусть.
Явился он с букетом и огромным плюшевым медведем. На него Оля засматривалась, когда они гуляли по универсаму, а Ромка заметил. Правда, на этого медведя, к сожалению, пришлось просить у матери, стоил он прилично. Мать, конечно, была недовольна, но отказывать не стала. Денег она никогда не жалела, просто ей казалось, что Ромка зря тратит бесценное время на «неподходящую девочку».