Ромка тогда ещё искренне верил, что если она узнает Олю получше, то обязательно изменит мнение. Олю ведь невозможно не любить. Она совсем как ребёнок. Не в том плане, что беспомощная какая-нибудь или капризная, нет. Она просто наивная, бесхитростная и искренняя.
Вот и его подарку обрадовалась, как маленькая.
– О! Мишка! Я же о нем мечтала! Ром, как ты догадался?
Она обняла медведя, который был её почти по плечо, и, смеясь, покружилась с ним, словно в вальсе. Потом усадила на кровать в своей комнате рядом с кучей других игрушек.
Кроме Ромки Олю пришли поздравить ещё две подружки из её класса – Ксюша Чехова и Юля Комович. Обе старались понравиться Стрелецкому, улыбались кокетливо, говорили всякие глупости и чуть что хихикали. Ромка их из вежливости терпел.
Олина мать накрыла им стол на веранде. Расставила разномастные тарелки. В двух огромных пластиковых чашках выставила оливье и винегрет. Ещё в одной кучей свалила порезанный огромными неровными кусками хлеб. На подносе горой возвышалась отварная картошка, присыпанная зеленью, в окружении жареных куриных окорочков. Тут же стояли две полуторалитровые бутылки с лимонадом «Буратино» и блюдце с конфетами.
Ромка, с детства привыкший соблюдать этикет, даже просто ужиная в самый обычный день, слегка оторопел. Есть, даже садиться за стол со всеми вместе, резко расхотелось, но обидеть Олю он не мог.
Над едой кружили мухи, присаживались на бортики тарелок, и это ещё сильнее портило впечатление.
Олина мама постоянно предлагала ему то одно попробовать, то другое, но его подташнивало от запахов, от сочащегося с окорочков жира, от мух, ползающих по тарелкам. Тем не менее он заставил себя проглотить картофелину и немного салата. Потом соврал, что наелся дома.
Хорошо хоть отец её помалкивал, а потом и вовсе ушёл. Как только он их оставил, сразу стало шумно и весело. Олины подружки болтали, не умолкая, хихикали, взвизгивали. Пашка, младший брат, сначала с жадностью налегал на еду, потом тоже включился в разговор, выкрикивая к месту и не к месту всё, что приходило, видимо, на ум.
И Ромка вдруг заметил в этой суете, что лишь Оля сидела молчаливая и серьезная. Даже расстроенная, наверное. Она смотрела на него так, что у него сердце заболело.
До торта Ромка не досидел. Сослался на дела, на то, что надо домой. А всё было куда прозаичнее: он просто захотел в уборную и ему показали дорогу до туалета – деревянной кабинки с краю огорода. Заглянув туда, Ромка в ужасе отшатнулся, поняв, что просто не сможет туда зайти. Или же его вырвет.
Оля провожала его до калитки и выглядела совершенно несчастной. Ему было стыдно перед ней, стыдно за свой снобизм и чистоплюйство, но он ничего не мог с собой поделать.
– Тебе у нас не понравилось, да? – убитым голосом спросила она.
– Нет, – возразил Ромка. – Мне всё понравилось.
Вышло натужно.
– Неправда. Я почувствовала. Да я не обижаюсь. Знаешь, я вдруг просто посмотрела на всё твоими глазами и поняла… но мы так живем, так привыкли… Здесь все так живут.
Она обвела рукой, имея в виду соседние дома, и опустила голову.
– Оль, да я ничего такого не думал. Ты что!
Но она не поднимала глаз. Смотрела себе под ноги, только плечи чуть подрагивали. Тут Ромка заметил, что она плачет.
Он готов был провалиться сквозь землю от стыда. Почти ненавидел себя за это. Как мог он испортить её день рождения? Сидел, наверное, там с постной физиономией…
– Оль, ну что ты?
Она ещё ниже опустила голову, пытаясь скрыть слёзы.
– Оль… я люблю тебя.
Она тотчас подняла на него взгляд и сразу плакать перестала. С минуту просто смотрела на Ромку, словно не знала, что ответить, но губы её сами собой растянулись в улыбке.
– Это правда?
– Конечно. Я очень сильно тебя люблю. Больше всех на свете.
Улыбка ее стала ещё шире и светлее. Оля обернулась, опасливо посмотрела в сторону дома, проверила, нет ли поблизости отца, а потом вдруг быстро подтянулась на носочках и прижалась губами к Ромкиному рту.
Всего несколько мгновений длился их поцелуй. Ромка и опомниться не успел, но задохнулся от нахлынувших чувств, от самого осознания, что это случилось.
Шел домой как пьяный и ощущал себя самым счастливым человеком на земле, повторяя про себя с блаженной улыбкой: она меня поцеловала, я ее люблю, она меня любит… поцеловала меня сама…
10
С началом учебного года Оля перестала торговать на рынке, лишь иногда, в выходные, мать просила её помочь. И теперь местом их встреч стала школа. Они даже облюбовали «свой уголок» – узенькое торцевое окно на втором этаже, в конце коридора.
Каждую перемену они встречались и стояли у подоконника, взявшись за руки. А раскидистая пальма заслоняла их от лишних глаз. Хотя вся школа и так очень быстро прознала о том, что Роман Стрелецкий встречается с Олей Зарубиной, что у них всё серьёзно. О них шептались, сплетничали, обсуждали.
Пацаны посмеивались между собой, косясь на Макса Чепрыгина, авторитет которого ещё больше пошатнулся. Девчонки придирчиво разглядывали Олю, пытаясь понять, что Ромка в ней нашёл.
Она, может, и ничего, рассуждали Ромкины одноклассницы, но есть ведь и красивее, и ярче, и интереснее. Ладно, Чепрыгин на неё спорил, это было «по приколу». Но чтобы всерьёз ходить с этой монашкой… К тому же, эта Зарубина вечно ходит в одном и том же. В какой-то простецкой кофточке, в дурацкой юбке, в растоптанных туфлях. И рядом со Стрелецким, который всегда одевался дорого, смотрится совсем убого. Кое-кто даже назвал их парочку «принц и нищенка».
В конце концов, и до Ромкиной матери доползли слухи. Народ их чуть ли не женил уже.
Как-то вечером за ужином она учинила Ромке целый допрос: что за девочка, откуда, из какой семьи, чем ещё примечательна, кроме как своим утоплением и тем, что из-за неё Ромка подрался с Чепрыгиным.
Зарубин не работал у матери, поэтому она его и не знала. А Олину мать она едва запомнила.
– Отец у нее работает на водоканале слесарем, а Олина мама… кажется, нигде не работает.
– Завидное семейство, – хмыкнула мать.
Ромка бросил на неё осуждающий взгляд. Сложил приборы и откинулся на спинку стула. Хотел вообще встать из-за стола и уйти к себе, не доев ужин, но сдержался.
– Пригласи её как-нибудь к нам, – вдруг выдала мать.
– Зачем? – удивился Ромка.
– Как зачем? Познакомиться. Очень хочется посмотреть, из-за кого мой сын сам на себя теперь не похож, – она говорила насмешливо, но беззлобно. И Ромка обещал, что как-нибудь приведёт Олю в гости.
***
Идея со знакомством была дурацкая, он это сразу понял. Но рассудил: ведь всё равно придётся их знакомить. Так что почему бы и не сейчас?
Оля, конечно, перенервничала. Да она ему прямым текстом так и сказала: «Очень боюсь твою маму. Прямо умираю от страха».
Ромка тоже боялся – не маму, конечно, а того, что она ляпнет что-нибудь бесцеремонное или съязвит, и это обидит Олю. А ему очень хотелось, чтобы они подружились.
Решили устроить «знакомство» в ближайшее воскресенье. Ромка взвалил на себя львиную долю работы – чтобы мать не сильно устала и не была потом за обедом раздражена. Сбегал с утра по магазинам, накупил продуктов, почистил картошку, вымыл во всей их огромной квартире полы. Да и позже крутился рядом на подхвате, пока мать резала овощи и маслины для греческого салата, выкладывала в форму розовые ломтики лосося, взбивала сливки и тертый сыр.
В общем-то, первая половина дня прошла прекрасно – они с матерью, пока готовили обед, спорили о новом романе Паланика, который ей показался чудовищным, но странно притягательным, а Ромке – слишком циничным, провокационным и малость бредовым. Между ними нередко вспыхивали вот такие жаркие споры, и обоим это было интересно. И сейчас они настолько увлеклись, что прокараулили время.
В два часа позвонили в дверь, и они резко прервались на пике своей дискуссии, не сразу понимая, кто пришёл. Потом Ромка спохватился, бросился открывать, по пути сдергивая с себя фартук.
Оля зашла в гостиную едва ли не на цыпочках. Она так боялась и нервничала, что, казалось, сейчас в обморок упадет. Это было заметно невооружённым глазом, что почему-то забавляло мать. Она пока ничего такого не говорила, но Ромка знал это выражение лица, эту саркастичную полуулыбку.
Оля села на краешек кожаного дивана, натянутая как струна, и не двигалась, казалось, даже не дышала, пока Ромка расставлял приборы и фарфор, раскладывал салфетки, наливал в хрустальные бокалы морс. Ничего, думал он, сейчас они сядут за столом, будут обедать, разговаривать, и напряжение спадёт.
Но вышло только хуже. Её неловкость и зажатость за столом ещё больше бросались в глаза. Она кое-как орудовала вилкой, тяжелой, серебряной, неуклюже держа её левой рукой, а ножом и вовсе не пользовалась. Просто зажала его в руке, видимо, повторив за Ромкой и его матерью.
– Оля, – иронично произнесла мать, – если не умеете, ешьте как привыкли.
Ромка бросил в мать короткий, но выразительный взгляд.
– Да, конечно, Оль, ты ешь как удобнее, – как можно дружелюбнее улыбнулся он. И тут же сам убрал нож, а вилку переложил в правую.
Мать на этот его маленький протест только хмыкнула. Оля же больше не притронулась к еде.
После того, как мать подала горячее, от наблюдений перешла к открытому наступлению. Нет, со стороны это выглядело как обычная светская беседа, но Ромка знал: мать не просто расспрашивает Олю о ее взглядах, интересах, семье – она показывает ему, как сильно его девочка до него «не дотягивает». Даже это её нарочитое «вы» лишь подчеркивало пренебрежение и сарказм.
Ромка даже не утерпел.
– Называй Олю на «ты».
Мать повела плечом, мол, да пожалуйста, и продолжила “знакомиться”. Каждый её вопрос был как скрытый капкан, и вряд ли Оля это понимала, отвечая правдиво и бесхитростно.
– Значит, ты любишь шить и вязать? Ну, молодец. Мастерица. Ну а что-то ещё тебя увлекает? Книги, искусство, коллекционирование… политика, – мать издала смешок. – Или ты готова о вязанье рассуждать часами?
Оля покраснела и замолкла. Потом промолвила, глядя в тарелку.
– Я люблю читать.
– О, это обнадеживает. Проза? Поэзия?
– Мама, – обратился к ней Ромка, хмурясь.
– Мне действительно интересны литературные вкусы нашей гостьи. Оля, а какие книги вам нравятся? Прошу прощения, тебе.
Она долго молчала, стеснялась говорить, но мать смотрела на неё выжидательно.
– Анжелика, – наконец промолвила Оля.
– О, я тоже читал, – подхватил Ромка, не зная уже, как сгладить обстановку.
– В десять лет, – добавила мать. – Или в девять? Анекдот вдруг вспомнился. Парень собирается на день рождения к девушке и советуется с её подругой, что подарить. Спрашивает: «Может, книгу?». А подруга отговаривает: «Нет, ты что! Книга у нее уже есть».
Ромка красноречиво посмотрел на неё, но она была неумолима:
– Оля, а ты решила, что будешь делать после школы?
– Поступать буду. В пединститут.
– В наш?
Оля кивнула.
– Ты именно хочешь стать учителем или собираешься в пед, потому что здесь нет других институтов?
Оля пожала плечами.
– Мам, – пресёк очередной вопрос Ромка, – ты Олю уже совершенно затерроризировала. Дай человеку поесть спокойно.
– Прошу прощения, – насмешливо улыбнулась мать.
Не обед получился, а пытка какая-то. Ромке и жалко было Олю, и стыдно перед ней. Он вообще ненавидел, когда мать вот так завуалированно кого-то принижала и высмеивала. Даже когда этот «кто-то» был какой-нибудь её проштрафившийся подчиненный. А уж из-за Оли он буквально кипел внутри, негодуя.
Только вдвоем им было хорошо. После этого ужасного обеда Ромка пошел провожать Олю, но, как-то не сговариваясь, оба свернули в парк.
Сейчас, в октябре, там было чрезвычайно красиво. По обеим сторонам дорожки стеной тянулись деревья и кустарники, окрашенные позолотой и багрянцем. А саму дорожку устилали густым ковром опавшие листья. И пахло здесь пряной свежестью, от которой слегка кружилась голова.
Ромка с Олей брели, держась за руки. И представление, устроенное его матерью, стало вдруг казаться далеким и совершенно не значимым. Ерундой и мелочью. А вот то, что есть у них двоих – это действительно важное и нерушимое.
Ромка шёл и думал: вот оно, настоящее счастье. Просто быть рядом, ощущать узкую прохладную ладонь в своей руке, слышать шорох её шагов, видеть взгляд, улыбку… И даже говорить ничего не надо.
После этого ему совсем не хотелось возвращаться домой. Тем более он догадывался, что мать от души выскажется по поводу Оли, не пощадит.
Так оно и случилось. Едва он зашёл в квартиру, даже разуться не успел, а мать уже встала в дверях гостиной, скрестив на груди руки. Пока ещё молчала, глядя на него насмешливо, но её молчание было напитано такой желчью, что Ромке хотелось развернуться и уйти.
– Ну, давай, – зло бросил он. – Начинай, высказывай, какая Оля… недостойная. Тебе же не терпится.
Мать иронично вздернула одну бровь.
– Недостойная? Ну вот видишь, ты и сам, оказывается, всё понимаешь.
Ромка повернулся к матери, сверкнул гневным взором, затем отчеканил:
– Знаешь, что я понимаю? Что Оля – самая лучшая на свете. И даже не говори, что она мне не пара или ещё что-то подобное. Нравится тебе или нет, мы всё равно будем вместе.
– Боже, – хмыкнула мать. – Глупость и инфантилизм, видимо, заразны. Но успокойся, я и не собиралась убеждать тебя её бросить. Даже вмешиваться не стану. Зачем? Тебе и самому вскоре с ней наскучит.
– Не будет этого.
– Потому что, – продолжала мать, будто и не слышала его, – эта Оля – никакая. Полный ноль.
– Ты целый час над ней глумилась и считаешь, что знаешь её? Она просто стеснялась…
– В том, что она стеснялась, как раз нет ничего плохого или странного. Но беда в том, что ей ничего от этой жизни не нужно. А ты сам знаешь, что когда нет развития, идёт обратный процесс. И твоя Оля – просто миленькая пустоголовая овечка. И с возрастом всё будет только хуже.
– Это только твое предвзятое мнение. Оставь его лучше при себе. И Оля, кстати, очень хорошо учится.
– Это мнение со стороны. Предвзят у нас ты. Ну, Ром, ты же сам читал Чехова. Вспомни Машу Шелестову из «Учителя словесности». Оля – просто её воплощение. Поначалу она будет смотреть тебе в рот, впадать в щенячий восторг от любого знака внимания с твоей стороны, на праздники будет вязать тебе варежки, ну или носки, и вообще будет демонстрировать, какая она хорошая хозяйка. Постарается как можно раньше залететь, потому что такие искренне верят, что ребенок – это гарантия замужества. Хотя с тобой это наверняка так и есть. Потом все её разговоры будут только о кастрюльках, соленьях-вареньях и сериалах на первом канале. Быт сам по себе скучен, но с ней это будет тоскливая, беспросветная трясина. Хотя ты слишком умный, чтобы до этого этапа дотянуть. Только, друг мой, не забывай пользоваться презервативами…
Спорить с матерью бесполезно, лучше не обращать внимания, не слушать, не реагировать, твердил себе Ромка. Она знать не знает Олю, а туда же прёт напролом со своими циничными суждениями…
Он метнул в неё тяжелый, мрачный взгляд и, не говоря ни слова, ушёл в свою комнату. И даже заперся – хотя мать и так не имела привычки к нему соваться.
***
Мать и правда не вмешивалась в их отношения. В гости больше не приглашала и даже не поинтересовалась у него ни разу: «Как там твоя Оля?». Она словно забыла про неё, убежденная, что вскоре Ромка и сам прозреет. А нет – так летом ему всё равно ехать в Москву, поступать, и эта Оля отпадёт сама собой.
Единственный раз за весь учебный год между ними всплыло её имя – когда Оля подарила Ромке на Новый год варежки, которые связала сама из хорошей, темно-серой пряжи.
Мать как-то увидела их у него и сразу спросила насмешливо: «Олина работа?».
Он не ответил, убирая рукавицы в карманы куртки. Но мать многозначительно кивнула, мол, ну вот, я же говорила, скоро пойдут кастрюльки, пеленки и сериалы на первом.
Но даже тогда она лишь насмехалась, неприятно, но безвредно. И в общем-то до мая в их отношения не лезла.
Взрыв случился, когда Ромка заявил, что ни в какую Москву поступать он не поедет, а останется здесь, в Кремнегорске. И учится будет в местном пединституте вместе с Олей, которая поступит через год…
11
Изо дня в день мать неустанно вдалбливала Ромке, какой он, оказывается, беспробудный идиот. Неистовствовала, угрожала, выдвигала ультиматумы, а то, наоборот, пыталась повлиять на него скорбным молчанием. Но вскоре сама же срывалась.
«Из-за какой-то дуры ты гробишь свою жизнь, своё будущее, вообще всё! – негодовала она. – Ты столько лет учился, был лучшим! Столько побед на олимпиадах! И что? Всё это коту под хвост? Таких, как ты, с такой головой… в Москве… за границей… да хоть где… с руками отрывают! Ты можешь учиться в самых лучших вузах, можешь достичь высот, а ты вознамерился похоронить себя в нашем затрапезном педе? Это даже не полноценный вуз, а всего лишь филиал! Кто и чему там тебя научит?».
Иногда, устав от тщетных попыток достучаться до своего ошалевшего от любви сына, она просила по-хорошему. Со слезами в голосе.
«Ромка, ну пойми же ты, господи… перед тобой все дороги открыты, а ты выбрал глухой тупик, трясину… Ты же сам потом жалеть будешь, да будет поздно. Ведь только сейчас, пока молодой, и можно к чему-то стремиться… чего-то достичь в жизни…»
Именно в такие моменты он почти готов был дрогнуть, но тут же вспоминал Олю, её несчастное личико, её глаза, блестящие от подступивших слез, её горячий шепот: «Ромка, я не смогу без тебя. Я умру без тебя…». И тут же, словно спохватываясь, она торопливо говорила: «Нет, ты не слушай меня. Ты делай, как мама велит. Ты должен уехать. Тебе надо учиться». Замолкала, а затем в ней будто что-то надламывалось, и она снова всхлипывала: «Я не смогу без тебя, Ромка…».
От её слёз в душе всё переворачивалось. Да и сам он не мыслил – как можно им расстаться на целый год, когда он в те редкие дни, что они не виделись, буквально изнемогал? И могут ли сравниться какие-то «перспективы» с возможностью быть счастливым здесь и сейчас?
Мать до последнего билась, а потом вдруг как отрезало. Вряд ли она смирилась, конечно. Просто поняла – всё бесполезно. Это как со стеной говорить. Ромка её попросту не слышит. Он отупел от своей любви. Наплевал на всё ради своей Оли.
С тяжелым сердцем пришлось признать, что она бессильна перед этой дурочкой. Она перестала днями напролет его терроризировать, да вообще старалась больше не затрагивать больную тему, но Олю возненавидела.
Пару раз Ромка вскользь упоминал её имя, и тут же замолкал, видя, как на глазах страшно каменело лицо матери. Но вообще был рад, что она наконец оставила его в покое. И, несмотря на все пренебрежительные высказывания матери, учиться ему нравилось. Отсеялись предметы, которые Ромку мало интересовали, вроде этики и биологии. Зато на математику делался упор. Да и вообще сама атмосфера в институте отличалась от школьной. Единственное, что плохо – с Олей они стали видеться реже. На неделе – лишь вечерами и урывками. Но всё-таки выходные принадлежали им.
Первый курс Стрелецкий закончил блестяще, перешёл на второй. Оля тоже не подкачала. Поступила на тот же факультет – физико-математический. Может, ей и сложновато давалась высшая математика, но Ромка в случае чего подсказывал и разъяснял. Заодно передал ей по наследству все свои конспекты, сохранившиеся с прошлого года.
Зимнюю сессию она сдала без труда, а вот на летней пришлось изрядно попотеть. Это Ромке снова выставили все предметы автоматом. Даже по матанализ, который вёл въедливый и бескомпромиссный доцент Чупров, а он сроду никому ни делал таких «подарков».
И в конце мая Стрелецкий уже был свободен как ветер, но продолжал каждый день приходить в институт.
В тот день он ждал её после пар. Потом они вместе бродили по улицам. Оля взахлёб рассказывала, как её одногруппница попалась со шпорами на зачёте.
– Михеев такой злой был! Галку сразу выгнал из аудитории. И с нас потом не слезал. Валил прямо нарочно. Я, между прочим, одна-единственная получила у него четверку. Всем остальным он вообще уд или вообще неуд. Но это спасибо тебе, конечно. – Она нежно улыбнулась Ромке и прильнула к его боку.
– Да при чем тут я? Ты – молодец, – он наклонился, поцеловал ее в макушку.
– Ты всё объяснил. Даже лучше, чем сам Михеев. Да! Я его не всегда понимаю, а тебя – всегда.
Оля вся лучилась от радости, а Ромка и вовсе млел, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете.
Они как раз гуляли неподалеку от его дома, когда вдруг хлынул дождь. Настоящий ливень. Обрушился внезапно и с такой силой, что оба в считанные секунды промокли насквозь. По дорогам неслись даже не ручьи, а целые потоки воды.
Держась за руки и хохоча, они добежали до ближайшего подъезда и юркнули под козырек. Ромка прижал к себе Олю.
– Вот так влипли, – смеясь, сказал он.
– Да уж. Но он скоро закончится. Видишь, какие пузыри на лужах.
Ливень и правда оборвался так же внезапно, как и начался. И снова выглянуло солнце.
– Пойдем ко мне, посушимся? – предложил Ромка.
– А как же… Маргарита Сергеевна? – как-то сразу сжалась Оля.
– Она в командировке. В Москве. На совещании. Завтра только вернется. Идем? А то ты вся дрожишь.
Хоть матери дома и не было, Оля ступала по их квартире так же, как в первый раз – осторожно и тихо, как по минному полю. Ромка сразу поставил чайник, потом взял чистое полотенце из шкафа, повернулся к Оле и замер. В глаза вдруг бросилось то, как облепило её тело намокшее, почти прозрачное теперь платье. Оно как будто вовсе не скрывало, а, наоборот, подчеркивало стройные бедра, плоский живот, небольшую, упругую грудь. Под мокрой тканью крохотными твердыми бугорками отчетливо выделялись соски.
Ромка сглотнул, облизнул вмиг пересохшие губы. В голову резко и мощно ударила кровь, горячая, бурлящая. Стало нестерпимо душно.
Он отвел глаза, но поздно.
Его и раньше, конечно, возбуждали какие-то моменты. Особенно когда они целовались. Но тогда это нарастало постепенно и до критической точки не доходило. Они вовремя останавливались, никогда не переходили черту, и напряжение спадало довольно быстро. Но сейчас было по-другому.
От одного лишь её вида его, как током, прошило острым, почти болезненным желанием. Сразу достигло почти самого пика, так что перед глазами поплыло, а вся кровь теперь, казалось, пульсирующими толчками сгустилась в паху.
Он снова посмотрел на Олю, поймал её взгляд, неожиданно очень серьезный и как будто всё-всё понимающий, и откуда-то возникла совершенно четкая и ясная мысль: сейчас у них этопроизойдет.
12
Никогда прежде Ромка не был так жаден и нетерпелив, целуя Олю. Никогда не позволял рукам лишнее. Сейчас же он целовал её так, словно изголодался, и уже не обнимал – а исследовал ее тело, мягкое, гибкое, податливое. Сжимал, гладил, обводил изгибы.
Поддев тоненькую бретельку платья, спустил вниз, оголив плечо. Оторвался от губ и приник к коже. Выложил жаркими поцелуями дорожку от ключицы до шеи, от шеи до чувствительной ямки за ухом.
Как в расхожей киношной сцене, полотенце плюхнулось на пол у их ног. А следом – её платье, его рубашка, белье…
– Скоро я… – хрипло произнес он, глядя на Олю затуманенными шальными глазами – … не смогу остановиться…
Она не отстранилась,не остановила его. А лишь сомкнула веки в ожидании.
Ромка подхватил её на руки, отнёс в свою комнату. На кровать.
Эти несколько шагов слегка отрезвили его, но стоило только взглянуть на Олю, доверчивую,открытую, влекущую, и его прорвало…
Нависнув над ней, он продолжал покрывать горячими поцелуями ее шею, грудь, плоский живот. Чувствовал, как она дрожала, и это сводило с ума ещё больше.
Ему хотелось разглядеть её всю, везде, но она, хоть и не отталкивала его, но зажималась, стесняясь. Однако на него смотрела со смесью настороженности, смущения и жгучего интереса. Даже коснулась и слегка погладила, отчего у Ромки вырвался тихий нечаянный стон.
– Только осторожнее… пожалуйста, – прошептала Оля, когда он вжался в неё.
Поначалу у Ромки толком ничего не выходило. Как-то раз, у однокурсника, он видел фильм для взрослых – вот и весь его опыт. Впрочем, до этого момента неопытность Ромке не мешала. Он просто не думал о том, как надо, и действовал по наитию, но после ее слов сразу занервничал. И только когда Оля сама расслабилась, всё получилось…
Потом он, разгоряченный,взмокший, лежал на спине, прижимая к груди притихшую Олю. Сердце бухало в груди тяжело и гулко, а по всему телу растекалась сладкая истома.
Потом был душ и наспех приготовленный ужин, который показался ему самым вкусным. А затем пришла пора провожать ее домой. Ромке, как никогда, не хотелось в тот день с нею прощаться.