– Кого – их? – Маргарита Сергеевна спрашивала так, словно в произошедшем виновата именно она, Оля.
– Я их не знаю… кроме одного… Чепрыгина. Он с Ромой… в одном классе учился, – запинаясь, частила Оля, глядя на неё, как кролик на удава.
– Дальше что?
– Они… они его обозвали и начали бить. А я побежала звать на помощь.
– Завтра утром за тобой заедет мой водитель. Отвезет в милицию, где всё подробно расскажешь.
– Но… меня уже допросили… сразу, как…
Маргарите Сергеевна лишь взглянула на неё, но с таким выражением, что Оля поспешно кивнула.
– Да, конечно. Всё расскажу. А как Рома?
Но Стрелецкая тут же потеряла к ней интерес и, не прощаясь, покинула приемное отделение.
Оля беспомощно посмотрела ей вслед. Потоптавшись, она снова обратилась к тетке в регистратуре.
– Мне бы узнать, как он, – пролепетала она тоненько. – Пожалуйста.
– Завтра приходи. С четырех до семи. Сама его навестишь. И это… не убивайся ты так. Было б совсем худо – его бы в реанимацию отправили. А раз нет – значит, жить будет.
– Спасибо, – пробормотала Оля.
Раздавленная и несчастная она брела по ночным улицам. Такой долгожданный был этот день, такой многообещающий… и таким кошмаром он закончился.
В такт торопливым шагам она тихо повторяла: «Хоть бы всё было хорошо!».
Стоило заслышать вдали чьи-то голоса, она пугливо озиралась и ныряла в тень. Никогда раньше она не боялась ходить по родным улицам, теперь же внутри всё леденело от страха. Впрочем, никогда раньше на ее глазах не избивали так жестоко человека, да и ночами она не гуляла.
И только когда подошла к дому, когда увидела, что на веранде и в кухне горит свет, а остальные окна – темные, Оля вдруг подумала про отца, про то, что уже глубокая ночь и её наверняка потеряли. В коленях тотчас появились слабость и дрожь, а сердце, нервно трепеща, ухнуло вниз.
Она тихонько отворила калитку, поднялась на крыльцо и, задержав дыхание, открыла дверь.
Отец стоял посреди кухни, одетый в спецовку и рабочие штаны, словно куда-то собрался или, наоборот, только что пришёл. Обернулся на звук и буквально пригвоздил к месту страшным взглядом. Мать робко подошла сзади:
– Коля! Успокойся! – залопотала она.
Отец её не замечал, медленно, жутко медленно приближаясь к Оле. А она, едва дыша, отступила на шажок и уперлась спиной в дверь.
– Ты знаешь, который сейчас час? – тихо и зловеще спросил отец.
Тут, наверное, стоило бы начать извиняться, упрашивать, клясться, что это первый и последний раз, задабривать – как мать всегда делала, если что не так, но на Олю, то ли от страха, то ли от пережитого стресса, напал ступор. Она таращилась на потемневшее лицо отца и не могла вымолвить ни звука.
– Где была, я тебя спрашиваю?
– Коля… – мельтешила за его спиной мать, заламывая руки.
– Где. Ты. Была? – повторил отец.
Отец замахнулся, но мать тут же кинулась и повисла у него на руке. Но от этого он лишь рассвирепел. Оттолкнул её грубо, та еле на ногах устояла, и тут же закрылась привычным жестом, ожидая удара.
Но отец рявкнул:
– Пошла вон!
– Коля, Коленька, прошу, давай до утра подождём… – умоляла мать.
Но отец, прихватив её повыше локтя, и потащил в родительскую спальню, клокоча:
– Закройся в комнате, и чтоб я тебя не видел и не слышал! Одну дочь испортила, теперь вторую…
Он втолкнул мать в комнату и с хлопком закрыл дверь. Затем снова вернулся к Оле, которая так и стояла, оцепенев, у двери.
– Последний раз спрашиваю, где ты шлялась? – чеканил он каждое слово, одновременно расстегивая ремень.
Оля наблюдала с ужасом за нервными движениями его рук. Она всегда этого боялась до дрожи, хотя её никогда в жизни не били. Боялась, потому что помнила сестру, потому что не раз видела исполосованный Пашкин зад и редкие, но страшные синяки у матери. И вот давний детский страх надвигался как ожившее чудовище.
– Не надо, пожалуйста, не надо, папа, – глухо шептала она побелевшими губами.
Отец лихо выдернул ремень из шлевок, замахнулся. Оля зажмурилась, услышав свист, а потом руку от плеча до локтя обожгло болью. И её прорвало:
– Папа, папочка, не надо! Прошу тебя! Я в больнице была! Там Ромку избили хулиганы. В парке. Его на скорой… В больницу. Я с ним была. Пожалуйста! Я ничего не сделала!
– Ах, ты с ним ты была? Я её тут бегаю ищу, а она…
– Папа, его чуть не убили! Его бы убили, если бы милиция не вмешалась… Я не могла его бросить!
– Да пусть бы убили, одной мразью меньше! Он девок насилует малолетних! Весь город об этом гудит! А она с ним гуляет! Срамота!
Отец, словно озверев, хлестал её раз за разом куда придется. Оля истошно кричала, закрывалась руками, сползая на корточки. Ей казалось, что это не ремень, а острые ножи, которые вспарывают кожу, что она уже вся изранена и истекает кровью, что отец от гнева сошёл с ума и попросту забьёт её сейчас до смерти…
Эта пытка длилась бесконечно. И даже когда отец отшвырнул ремень, Оле казалось, что на неё по-прежнему сыпятся жгучие удары.
– Пошла к себе. Спать, – рявкнул он. – Завтра потолкуем.
Задыхаясь от слез, она с трудом поднялась с корточек и, шатаясь, побрела в их с Пашкой комнату.
20
Мать её не будила, дала выспаться. Хотя сон никакого отдыха не принес, наоборот, стал продолжением вчерашнего кошмара. Оля и проснулась вся измученная. Даже губы спеклись и потрескались, как от жара. Болело всё, а особенно руки. Тонкая светлая кожа, лишь слегка покрытая золотистым загаром, теперь бугрилась жуткими синюшно-красными рубцами-полосами.
Рядом топтался Пашка, глядя на неё с жалостью.
– Больно?
Оля кивнула и заплакала. Больно – полбеды, но как это было страшно, и как унизительно. И, главное, несправедливо!
Пашка рванул бегом из комнаты, но через минуту вернулся, неся в блюдце горку слегка поплывшей малины.
– Это я утром собрал. Для тебя.
Оля выдавила благодарную улыбку и съела пару спелых ягод.
– Вот вырасту скоро, – серьезно сказал Пашка, глядя на сестру, – и заберу тебя отсюда. И маму тоже. А батю брать не буду. Он нам не нужен.
В другой раз она бы его ласково укорила, что нельзя так про папу, он же просто строгий, но желает им добра и всё для них делает. Но сейчас язык не поворачивался повторять за матерью эти фальшивые слова. Оля отставила блюдце на прикроватную тумбочку и обняла брата.
За окнами послышался настойчивый гудок клаксона, а через минуту в комнату заглянула мать.
– Доча, – выглядела она хуже обычного. Как будто вчера отец не Олю, а её избивал. – Там приехали. С комбината. Говорят, к тебе.
Оля вынырнула из-под одеяла. Стала хвататься за вещи, суетливо кружить по комнате.
– Оля, что им надо? – встревоженно спросила мать.
– Я должна дать показания в милиции. Я совсем забыла!
Гудок повторился.
– Пашка, миленький, сбегай скажи им, что через минуту выйду.
Брат помчался во двор.
– Это по поводу Романа? – осторожно спросила мать, наблюдая, как Оля торопливо одевается.
– Да.
– Если папа узнает…
Оля повернулась к ней.
– Ромку вчера чуть не убили на моих глазах. Я что, должна молчать? Покрывать преступников? И он никого не насиловал, чтоб ты знала! Его оклеветали! А если боишься, то ничего не говори отцу. Я долго не буду.
– Не нравится мне всё это… – причитала мать, стоя за спиной, пока Оля впопыхах одевалась и собирала волосы.
И семенила следом за ней, всё так же вздыхая и охая, когда она на лету подскочила к умывальнику, а потом – и на крыльцо.
– На крутой тачке прокатишься, – улыбнулся Пашка, кивая за ворота. – А можно с тобой? Пожа-а-алуйста! Наши обзавидуются!
Мать тут же подскочила, схватила его за руку, потянула к крыльцу.
– Иди в дом! – и тут же с мольбой: – Оля, может, не надо?
Оля, не слушая мать, выскочила за ограду и устремилась к припаркованному мерседесу. На улице уже припекало, а ей пришлось надеть джинсы и кофту с длинными рукавами, чтобы спрятать следы вчерашних побоев.
Перед тем, как сесть в машину, черную, большую, сияющую на солнце, Оля подумала: отец всё узнает. Такая машина на их улице уже привлекла соседское внимание. Тётки, с раннего утра копавшиеся в огороде, аж побросали свои тяпки и встали у калиток, как на наблюдательном посту, зорко следя за ней. Да и пацаны головы свернули, зачарованные «крутой тачкой».
Живот тотчас подвело от страха, но Оля, не давая себе ни о чем подумать, быстро юркнула на заднее сиденье, рядом с Маргаритой Сергеевной. Та сидела по-королевски, неприступная и непроницаемая. Но на этот раз она хотя бы поздоровалась, пусть и холодно.
– Здравствуйте, – пискнула в ответ Оля.
И до самого отделения милиции больше никто не проронил ни звука.
Показания она дала. На этот раз её допрашивали основательно, не как вчера. Следователь, уже другой, не давил, не насмехался, не ерничал, а будто и действительно очень хотел поскорее найти виновных. Даже показал ей несколько фотографий. Правда, узнала она на них лишь одного, помимо Чепрыгина, но следователь явно остался удовлетворен.
– Можно я навещу Рому? – спросила она Маргариту Сергеевну, когда они вышли из отделения.
Та равнодушно пожала плечами, однако затем, когда водитель спросил её, на комбинат они сейчас поедут или куда, велела ему сначала сделать круг и завезти Олю в больницу.
– Спасибо, – промолвила Оля.
Маргарита Сергеевна никак не отреагировала.
***
Но к Ромке Олю не пустили.
– У них сейчас обход, нельзя. Подожди здесь немного, – остановила её знакомая санитарка.
Противная бабка, даже наглая. На рынке, когда Оля торговала овощами, вечно просила сбавить цену чуть ли не в два раза. Другие отказывали, а Оля не могла. Отдавала ей по дешевке.
– Вообще, посещения с четырех. Но, так и быть, пропущу тебя пораньше. Врачи вот только уйдут, и я тебя позову.
Оля осталась ждать, в тесном коридорчике у дверей травматологии. Стульев и кушеток здесь не было, как в приемном покое. Она привалилась к стене – ноги совсем не держали, а перед глазами плыло. Но это уж скорее из-за жары и духоты. Здесь буквально нечем было дышать. А в джинсах и кофте Оля и вовсе чувствовала себя как в парилке. По спине струился пот, майка противно липла к телу, раны саднило и пекло. И уйти она не могла – вдруг та санитарка её позовёт.
Ждать пришлось долго, под конец Оля просто села на корточки и закрыла глаза. Иначе, чувствовала, она точно грохнется тут в обморок. Попить бы, она облизнула пересохшие губы. И тут дверь травматологии приоткрылась.
Санитарка выглянула, кивком позвала зайти.
– Вон та палата. Только давай быстро.
Сокрушаясь, что ничего для Ромки не взяла, просто не подумала, Оля тихонько проскользнула в палату и остановилась в растерянности, не сразу поняв, какая из шести коек Ромкина.
– Здрасьте, – игриво поприветствовал её один из мужчин.
Оля кивнула в ответ.
– Я к Роме Стрелецкому.
Он молча указал на койку у окна. Оля повернулась и, охнув, прижала ладошку ко рту. Это её Ромка? Что же они сволочи с ним сделали? Его лицо отекло и почернело до неузнаваемости, вместо губ, таких красивых и чувственных – разбитая бесформенная щель.
Оля осторожно присела на краешек постели.
– Ромочка, это я.
Он еле слышно промычал, но смог поднять над одеялом руку, коснулся её, погладил. Она поймала его пальцы, прижала ко рту.
– Хороший мой, любимый мой, – шептала горячо, целуя ранки на костяшках и уливаясь слезами. – Ты поправишься. Всё еще хорошо будет. Их поймают и накажут. А ты поправишься.
– Угу, – снова промычал Ромка и даже погладил её руку.
– Я к тебе завтра приду. Что тебе принести? Что-нибудь хочешь?
Он слегка качнул головой.
– Я всё равно что-нибудь принесу…
Когда уходила, санитарка задержала её в коридоре:
– Ты – девчонка хорошая, добрая, жалеешь всех, но не ходи к нему. Люди уже косятся, говорят и про тебя разное. Запачкаешься – не отмоешься.
– Да как вы можете?! Он ни в чем не виноват!
– Смотри, я предупредила.
Оля возвращалась домой и почти всю дорогу всхлипывала. Мир сошел с ума! Они точно все рехнулись, если поверили в то, что Ромка на такое способен! От такой несправедливости её трясло, но самое тяжкое было ощущать свою полную беспомощность.
Вечером отец пришёл с работы позже обычного. И был он нетрезв. Выпивал отец крайне редко и помалу. Да и сейчас не сказать, что напился, смотрел он цепко, двигался уверенно, говорил твердо, но сивушный тяжелый запах она ощутила и сразу напряглась, предчувствуя неладное.
– Ты знала? – спросил он сразу у матери.
Она испуганно захлопала глазами.
– Знала, что она снова побежит к этому Стрелецкому?
Мать покачала головой, отступая.
– То есть сегодня его мамаша сюда не приезжала? Ольгу не увозила? Бабы врут?
Мать заморгала часто-часто, не зная, что и сказать.
– Я тебе сказал, никуда её не выпускать! – рявкнул он и отвесил матери пощёчину. Она, охнув, прижала к щеке руку.
– Папа, стой! – крикнула Оля. – Мама не отпускала меня. Спроси у Пашки. Я сама!
– А с тобой мы ещё поговорим.
После этого отец уселся за стол, а мать принялась суетится, накрывать к ужину, словно ничего не произошло.
– Коля, тебе в борщ столько сметанки хватит? – заискивала она, как обычно.
Как противно, подумала вдруг Оля, глядя, как мать перед ним лебезит и стелется. Особенно сейчас. Но с отцом это работало, он успокаивался. Поев, он подозвал Олю, мрачно кивнул на табурет напротив.
– Теперь ты.
– Сядь. Значит, ты опять бегала к этому подонку. Я тебе что, как-то непонятно вчера объяснил? Или ты плохо усвоила урок? Повторить надо? Или ты совсем отупела? Или тебе плевать на свою семью, на мать, на отца, на брата? Что про меня мужики на работе говорят, а? Что моя родная дочь трется с этим богатеньким извращугой, а я терплю. Меня сегодня спрашивают: «Ты что, Петрович, не можешь собственную дочь в чувство привести? Она сама осрамилась и вас всех позорит». А так и есть! Ты же в это дерьмо ныряешь и нас всех тащишь. Хотя бы о брате подумала бы, бесстыжая. Как он будет в школе? Его сегодня обкидали камнями пацанье. И это еще цветочки. Ты хочешь, чтобы нам всем в спину плевали?
– Рома ни в чем не виноват, – сглотнув ком, тихо возразила Оля, умирая внутри от страха.
Отец был зол, но не взбешен, как накануне. Хотя долго ли ему выйти из себя.
– Был бы не виноват, никто бы его не обвинял.
– Но… его ведь отпустили… признали невиновным…
– Знаем мы, как его признали. Мамаша откупилась и все дела. Значит, так. Если я ещё хотя бы раз узнаю, что ты с ним встречалась, что ты к нему хотя бы на пушечный выстрел приблизилась… ты ой как пожалеешь. Я тебя предупредил. Вы все у меня бедные будете. С завтрашнего дня не смеешь и шагу из дома без моего дозволения, поняла? И даже имя этого ублюдка в моем доме не смей произносить. Тебе ясно?
Отец сжимал и разжимал огромные, как кувалды, кулаки, глядя на неё исподлобья так, что внутри всё леденело.
Оля кивнула и, развернувшись, пошла в свою комнату, чувствуя себя приговоренной без малейшей надежды на помилование.
21
Каждое утро теперь Оля ходила с матерью на рынок. Раньше она ненавидела торговать овощами и даже немного стыдилась. Но после двух дней затворничества, когда отец не позволял ей и шагу ступить со двора, она почти обрадовалась. Вряд ли, конечно, удастся ускользнуть от матери и сбегать проведать Ромку – на это Оля даже не надеялась, но хотя бы вырвется на время из этого душного плена, каким казался ей родной дом.
Первый день на рынке на них косились, но помалкивали. А ближе к вечеру одна из торговок, Неля, которая в течение дня потихоньку прикладывалась к фляжке, не удержалась. Не глядя на Олю, она обратилась к матери:
– Ну что, Галка, как там жених твоей Ольги?
Мать испуганно на нее воззрилась. Пожав плечами, ответила:
– Откуда мне знать?
– Ой, глядите-ка. Месяц назад ты нам тут пела и хвастала, какого завидного женишка твоя доча отхватила. Сына самой Стрелецкой! – Неля пьяно захохотала. – А что теперь? Не хвастаешься уже? Помалкиваешь в тряпочку. Женишок-то с говнецом оказался. Порченный. Хозяйство ему не вырвали? Нет? А жалко. Попадись он мне, я бы вырвала!
Мать понуро молчала. Тогда Оля, откуда только решимость взялась, перебила её:
– Рома ни в чем не виноват! Его оклеветали. А вы все повторяете, как попугаи!
Выпалила и сама испугалась. Ещё и мать её пребольно пнула под прилавком ногой.
Неля расхохоталась на всю площадь.
– Бабы, вы слышали? Эта сопля ещё и защищает его, насильника этого паскудного!
Тут же подключились и другие торговки:
– Ой, дура!
– Ты бы хоть не позорилась!
– Была бы гордая девка, бросила б его, а покрывать его грязь, фу…
Мать пошла пунцовыми пятнами, занервничала так, что у нее стало дергаться лицо. И вдруг каким-то дребезжащим, срывающимся голосом выкрикнула:
– Перестаньте! Что вы к ней пристали? Моя Оля ни в чем не виновата! Что бы ни сделал Стрелецкий, Оля тут ни при чем! Она и так с ним порвала. Она и так мучается. А вы… – мать затрясла головой, точно у нее припадок. Но затем замолчала и даже как-то ещё сильнее съежилась, словно ожидая града усмешек и оскорблений.
Однако ее речь подействовала, и галдеж стих. Даже Неля сдулась.
– Не, ну ладно, ладно. Успокойся, Галка. Никто твою дочь не трогает. А ты, Ольга, молодец, раз порвала с этим ублюдком. И не защищай его, у него и без тебя защитнички найдутся. Он и так тебя знатно опозорил на весь город. Ему-то что? Денежки заплатит, откупится и другую дуру себе найдет, а тебе здесь жить…
После того раза торговки к ним больше не привязались, но покупатели смотрели на Олю и её мать, как на прокаженных. И никто у них ничего не покупал. Было даже так: подошла женщина к их лотку – поскольку у них было свободно – и стала рассматривать зелень, помидоры, кабачки. Отобрала себе кое-что, уже и за кошельком потянулась, как другая тётка, покупавшая по соседству, подозвала её на пару слов. Что-то нашептала, затем с чувством выполненного долга взяла свои сумки и удалилась. Женщина тоже извинилась и ушла, так ничего и не купив.
Четыре дня они простояли впустую. А однажды на площади остановилась уже знакомая машина. Ромкина мать, узнала её Оля ещё до того, как та вышла.
Маргарита Сергеевна прошествовала вдоль всего ряда с царским видом, оглядела горки овощей, пучки свежей зелени, лотки, корзинки, ведерки. Тётки с ней здоровались, пусть и без прежнего подобострастия, но вполне вежливо, и никто, даже Неля, не вякнули. Однако следили за ней молча и напряженно.
Стрелецкая остановилась рядом с Олей. Что-то купила у ее матери и ушла. Как же Оле хотелось спросить про Ромку! Или передать ему хотя бы словечко. Но, казалось, в тот момент все кругом напряженно за ней следили. И Оля струсила. Не смогла при всех. Язык словно к нёбу присох.
И самое постыдное – Ромкина мать всё поняла. Оля это видела. Стрелецкая посмотрела ей в глаза остро, словно в мысли её проникла и прочла их как открытую книгу, а затем отвернулась с выражением брезгливости на лице.
***
В Кремнегорске было всего два места, где собиралась молодёжь. Одно из которых – клуб «Орбита». По пятницам и субботам там громыхала дискотека. Но и в другие дни вечерами все четыре скамейки на небольшом пятачке перед крыльцом клуба были облеплены парнями и девушками. Издалека доносились оттуда взрывы хохота, крики, голоса, маты и даже музыка – когда кто-нибудь приносил с собой магнитофон или же пел под гитару. Как по заказу рядом с клубом круглосуточно работал павильон, где отпускали всем подряд, без паспорта, и сигареты, и пиво, и энергетики.
Прохожие обычно лишь неодобрительно косились на шум, ворчали под нос, что молодежь распустилась, но предпочитали обходить стороной эти развеселые компании.
Было воскресенье, около девяти вечера, когда неподалеку от клуба остановился черный мерседес. На ближайшей к крыльцу скамейке двое девчонок и четверо парней о чем-то увлеченно болтали, передавая по кругу полуторалитровую бутыль с «Жигулевским». С краю скамьи притулился магнитофон. И одна из девчонок, стоя, пританцовывала под «Руки вверх». Она плавно водила бедрами, обтянутыми леопардовыми лосинами, и откидывала голову так, что рыжие волнистые волосы красиво рассыпались по плечам и спине.
Парни на неё украдкой любовались, девочка это знала и старалась ещё больше. Её нравилось наблюдать блеск в мужских глазах, нравилось, как все они начинали перед ней рисоваться. Она не прикладывалась к бутыли пива, как её подружка Жанка. Ей купили энергетик. И купят ещё, когда она этот допьет.
Но тут один из парней ткнул в бок другого, в кепке блином. А затем и все остальные повернули головы и увидели, как от машины к ним целенаправленно идет Стрелецкая.
– Чё ей надо? – прищурившись, негромко сказал тот, что в кепке.
– Может, чё хочет за сынка своего сказать?
– Так а мы при чем? Пацанов же всех, вроде, взяли.
Несмотря на выпитое пиво и скуренный косячок, парни сразу подобрались, напряженно следя за ее приближением. Даже магнитофон выключили. Рыжая занервничала больше всех, до слабости в коленках, и поспешно села, вклинившись между подругой и её парнем.
Стрелецкая вышагивала как по плацу, уверенно чеканя шаги. На пятачке воцарилась тишина.
Маргарита Сергеевна подошла к компании вплотную и остановилась напротив рыжеволосой девчонки.
– Здрасьте, – попытался заговорить с ней парень в кепке. – Вы что-то…
– Халаева? – не замечая больше никого, спросила её Стрелецкая так резко, будто хлыстом стегнула.
Дашка часто-часто заморгала. Наглость и обаяние, которые всегда помогали ей выкручиваться из любой ситуации, куда-то делись. Зато сердчишко трусливо забилось у самого горла. Она еле нашла в себе силы кивнуть.
– Встала! – велела Стрелецкая. И Дашка как солдатик поднялась, перепугано хлопая глазами.
Стрелецкая смерила её взглядом с головы до ног.
– Ты – маленькая лживая сучка. Ты правда думала, что тебе твоя ложь сойдет с рук? Ты всерьез решила, что, оболгав моегосына, ты будешь просто жить, как раньше? – пронизывающий, ледяной взгляд пугал больше, чем слова. – Ты даже не представляешь себе, какой ад я устрою тебе и твоей семье. И мне абсолютно плевать, сколько тебе лет.
Дашка молчала, словно язык проглотила.
– Ты расскажешь всем, как оболгала его. Ясно? Расскажешь правду. Завтра же. Придешь в милицию и во всем признаешься. И только посмей не прийти.
Маргарита Сергеевна видела – эта придёт. Чему-чему, а видеть людей насквозь за годы своего директорства она научилась прекрасно.
Можно было ещё много чего высказать этой малолетней дряни, но сейчас главное было другое – чтобы девчонка повинилась. Чтобы эта кошмарная история с клеветой наконец уже закончилась. Чтобы её Ромка мог вздохнуть свободно.
Она села в машину, коротко бросив водителю:
– Домой.
22
В пятницу мать забрала Ромку из больницы. Сначала он даже приободрился – больничная палата с храпящими, ворчащими, чавкающими мужиками осточертела ему до тошноты. Так что в банальной присказке «дома стены лечат» определенно был смысл. Но главная прелесть – это свобода.
Больница не тюрьма, конечно, но свободы там совсем никакой: туда не ходи, здесь не сиди, этого не делай.
А дома хорошо. Ну, если не считать, что кто-то под окнами на асфальте написал зеленой краской: «В квартире №17 живет извращенец» и рядом белой: «Сдохни, мразь!». Но через пару дней коммунальщики всю площадку перед подъездом выкрасили в темно-бордовый цвет.
Рано утром (так распорядилась мать, чтобы при ней) к Ромке приходила медсестра сделать укол, а остальное время он просто валялся на диване, изнывая от тоски.
Теперь, когда тело поджило, стало совсем невмоготу. Огромная квартира тоже вдруг показалась Ромке тесной клеткой. Он бы, конечно, нашёл, чем заняться. Но ничего не хотелось. То есть хотелось только одного – увидеть Олю.
Скучал он отчаянно. Места себе не находил. И тревожился сильно – почему она перестала приходить к нему? Что с ней? Как она? Тревога эта хуже болезни его изводила.
Он бы сам сходил к Зарубиным, даже в таком виде. Уж дополз бы как-нибудь потихонечку. Ребра ещё болели, синяки на лице тоже не сошли, но главное – ноги целы.
Однако мать взяла с него слово, что из дома он не выйдет, по крайней мере в ближайшую неделю.
Если бы она ещё требовала, приказывала, давила… Но она просила, умоляла даже, едва не плача. И Ромка пообещал.
– Никуда, слышишь, Ром? Что бы ни случилось. Скоро я со всем разберусь, а пока… пока даже не открывай никому, если кто придёт. И чуть что – звони мне, – наставляла она перед тем, как уехать на комбинат. Точно как в детстве. Только тогда это было понятно и правильно, а сейчас – дикость какая-то.