– Как это – никому не открывать? А если Оля придет?
Мать посмотрела на него с сожалением.
– Не думаю, что твоя Оля придет.
– Почему? – Тревога тотчас сжала сердце.
Мать ответила уклончиво.
– Если бы она хотела прийти, то давно пришла бы. К тебе в больницу.
– Значит, просто не могла. Значит, что-то ей помешало тогда прийти, – горячась, возразил Ромка. Он даже не сомневался в этом. И раздражался оттого, что мать сразу видит в ней плохое.
– Конечно, – поджав губы, процедила мать.
Но в одном мать оказалась права – и за всю следующую неделю, что Ромка отлежал дома, Оля не появилась. Не позвонила. Вообще никак не дала о себе знать.
Как-то вечером мать за ужином вдруг сообщила:
– Халаева вчера призналась, что ничего не было.
Ромка воззрился на неё изумленно.
– Рассказала, что она так пошутила.
– Это ты, да? Ты ее заставила?
Мать пожала плечами.
– Ну как заставила? Каленым железом я ее не пытала. Просто донесла мысль, что если она не признается, то ей будет плохо.
Ромка хмыкнул.
– А что бы ты ей сделала?
– Лучше тебе этого не знать.
Взгляд матери изменился. Стал пугающим. Ромке даже невольно захотелось поёжиться. Наверное, поэтому он вдруг спросил:
– Ну, если уже не про неё говорить, а вообще, ну, гипотетически, ты бы как далеко могла зайти? Ну, если бы хотела наказать кого-то или кому-то отмстить? Есть у тебя какая-то грань? Ну, типа, что-то кому-то ты бы смогла сделать, а что-то – никогда… даже не из страха, что посадят, а из личных убеждений, что так нельзя. Ну, грань, в общем.
Мать выгнула одну бровь, мол, что за глупые разговоры. Тем не менее ответила серьезно:
– Какая грань? Ради тебя я пойду на всё, что потребуется. Абсолютно. И не колеблясь. Вот такое мое личное убеждение.
– Значит, Халаевой повезло, – с усмешкой пробормотал Ромка. Слова матери его одновременно и тронули, и озадачили.
Мать пожала плечами.
– Можно и так сказать. Но ни мать её, ни отец, ни брат в этом городе работу больше не найдут. Официальную. Ты почему ничего не ешь?
Ромка опустил взгляд в тарелку, для вида подцепил вилкой кусочек, проглотил через силу. Есть совсем не хотелось, хотя за целый день он не проглотил ни крошки.
– Может, вина?
Ромка мотнул головой.
– А про Олю ничего не знаешь?
Мать вздохнула.
– Торгует, наверное, на рынке вместе с матерью.
– Я должен с ней поговорить.
– Подожди ещё немного, пока всё уляжется.
– Ты же говоришь, что Халаева призналась.
– Призналась. И думаешь, все сразу же прозрели и одумались? – презрительно усмехнулась она. – Плохо ты людей знаешь. Или слишком хорошо о них думаешь.
Ромка спорить не стал, зная, что, мать не переубедить. Как и она не переубедит его. Решил, завтра, когда она будет на работе, он просто прогуляется до центральной площади. И если повезет, там будет Оля. Они наконец увидятся, а заодно и поговорят. Ромка даже не сомневался, что всему есть простое и понятное объяснение. И это дурацкое подвешенное состояние, которое его сводило с ума, исчезнет. Они снова будут вместе.
***
На следующий день мать поехала на работу позже обычного. Почти к обеду. Ромка извелся от нетерпения, дожидаясь, когда уже за ней приедет Юра. И ведь не спросишь у неё, почему уже одиннадцать утра, а она всё ещё дома. Мать сразу же заподозрит неладное. Точнее, догадается о его планах. Скорее всего, она и так догадывается, но почему-то молчит.
Наконец она ушла, сухо поцеловав его в скулу перед выходом. Ромка проследил, как со двора выехал ее мерседес, и сразу кинулся одеваться. Торопливо натянул джинсы и футболку, словно на поезд опаздывал, надел кроссовки и выбежал из дома. Яркий солнечный свет резанул глаза, аж выступили слёзы. И почему-то внезапно закружилась голова, так что даже пришлось привалиться на пару секунд к кирпичной стене дома.
Мимо прошла соседка, чопорная дама с болонкой в руках, осмотрела Ромку недоверчиво, но всё же кивнула в знак приветствия.
До рынка он дошёл нескоро. Голова так и кружилась, и всё казалось слишком белым, ярким, нереальным. То ли сотрясение так проявлялось, то ли ещё какие-то фокусы организма. А, может, сказалось то, что он почти ничего не ел всё последнее время. Только страх, тревога и жгучее желание увидеть Олю подстегивали его идти дальше.
Пока добрался до места – вымотался так, что чувствовал себя больным. Сердце выпрыгивало из груди, пот лился в три ручья, в глазах теперь, наоборот, темнело. Но хоть не зря пришел. Оля и правда оказалась там. Вместе с мамой они притулились в самом конце длинного ряда, чуть в стороне от других торговок.
Приблизившись, Ромка невольно отметил, как шумные торговки сразу стихли, заметив его. Он на них не смотрел, но чувствовал, что они буквально впились в него жадными, любопытными, цепкими глазами. Плевать на них.
Пока брёл вдоль ряда, он смотрел только на неё, на свою Олю, которая сидела, ссутулившись, точно придавленная непосильной ношей. Она похудела, отметил он. Стала совсем как веточка. На лице одни глаза остались. И тут Оля подняла голову и тоже увидела Ромку. На миг она вспыхнула, загорелась. Бледные, почти бескровные губы тронула улыбка. Но в следующий миг будто что-то произошло, непонятно, незримое, но плохое.
Оля выпрямилась, подобралась вся и опустила глаза. Страх, на секунду отступивший, вновь закопошился где-то между ребер. Словно там образовался камень, ледяной, тяжелый, с острыми царапающими краями.
– Привет, – произнёс он, тяжело дыша.
23
– Привет, – чуть громче повторил Ромка.
Оля не отвечала. И даже глаз на него не поднимала.
– Оля, – не понимал он. – Что случилось?
– Рома, тебе лучше сейчас уйти, – вмешалась её мать.
– Что происходит? Оля?
– Рома, уходи, пожалуйста.
И тут Оля наконец посмотрела на него, но совсем не так, как всегда. Без нежности, без любви, а, скорее, сконфуженно и виновато. И тут же быстро стрельнула вороватым взглядом на соседних торговок. И Ромка всё понял. Она ещё ничего не сказала, а он уже догадался: Оля его стесняется. Точнее, стыдится. Боится даже, возможно. Не его, естественно, а того, что скажут, что подумают. Видимо, ей тычут все, кому не лень, мол, встречается с насильником. Но, черт возьми, уж она-то прекрасно знает, что он не виноват! Её ведь слова: «Вместе мы со всем справимся». И что теперь? Разве слухи и сплетни важнее их чувств? Разве можно идти на поводу у чужой глупой толпы? Да нет, этого быть не может. Это же его Оля! Да не может она вот так, ни с того ни с сего оттолкнуть его. Просто не может и всё.
И тем не менее Оля произнесла чужим голосом:
– Рома, пожалуйста. Ты не должен здесь быть. Уходи, прошу.
– Почему? – Он оперся о деревянный прилавок рукой, чтобы не шататься. Перед глазами всё плыло и качалось.
– Просто уходи. Пожалуйста, – взмолилась Оля.
– И это всё? – с горечью выдохнул он.
Она не ответила, снова низко-низко опустила голову. Ромка выдержал минуту, долгую, мучительную. Казалось ему, что сердце его сейчас не выдержит – так было больно в груди, как никогда. А, может, ещё надеялся до последнего, что она передумает. Но Оля молча, глядя в пол.
Ромка уходил прочь, чувствуя спиной чужие ядовитые взгляды. Ему казалось, что они отравляли кровь и выкачивали из него последние силы.
Не первый раз он сталкивался с такой злобой, только раньше ни эти взгляды, ни слова, ни проклятья его не ранили. Олина любовь хранила его словно защитный тотем. И броней, и стержнем, и смыслом – она была для него всем. А теперь он чувствовал себя обнаженным, уязвимым, лишённым всякой опоры.
Полпути Ромка ещё кое-как прошёл. Потом остановился и даже привалился спиной к дереву, пытаясь отдышаться. Головокружение стало таким, что казалось, он стоит на речном плоту, качающемся на волнах. В ушах пронзительно звенело, а перед глазами – то всё вдруг погружалось в густую тень, то, наоборот, вспыхивало ослепительно белым.
Ромка потерял счет времени и не знал, сколько он так простоял. Когда рядом остановилась машина, он даже не отреагировал, пока его не позвали по имени:
– Рома? Рома, ты, что ли?
Он узнал по голосу Потапова, заместителя матери. Мать его звала нежно и снисходительно Павлушей, хотя тот годился ей если не в отцы, то в старшие братья.
Но Павел Викторович на такое панибратство не обижался, даже, наоборот, был доволен, что Ромкина мать с ним вот так, по-простому.
Ромка облизнул пересохшие шершавые губы. Хотел сказать: да. Но вышел еле различимый сиплый звук.
Павел Викторович выскочил из машины с удивительным для его комплекции проворством. Невысокий и полный, с пухлыми румяными щеками и блестящей лысиной, он напоминал веселого колобка.
– Рома, что с тобой? Тебе плохо? Садись скорее. Может, тебя в больницу отвезти?
– Не, – промычал Ромка сквозь спекшиеся губы.
– Домой?
– Угу.
– Ну, давай я тебе помогу.
Павел Викторович подхватил Ромку за талию и повел к машине. Помог сесть на заднее сиденье. Потом, тяжело дыша, плюхнулся на водительское место. Достал из кармана пиджака безразмерный клетчатый платок, промокнул лысину. И только потом завел мотор.
Ромка вроде и не спал, но его одолевали какие-то жуткие видения. И дорога до дома показалась ему бесконечной пыткой. Амортизация в старенькой Ладе была ни к черту, да и водил Павел Викторович тоже не лучше: рывками. Газ-тормоз, газ-тормоз. Отчего Ромку несколько раз едва не вывернуло. А на каждой кочке подкидывало так, что ему казалось, что у него гремят и крошатся кости. На самом деле это громыхал какой-то хлам в багажнике Потапова.
Павел Викторович проводил его до самой квартиры, подставив Ромке свое круглое плечо. И даже помог снять кроссовки и дойти до дивана. А позже, когда вернулся на комбинат, видимо, сразу же доложил матери. Потому что и часа не прошло, как она примчалась. Потрогала Ромкин лоб, затем сунула ему градусник.
– Господи, ты же весь горишь!
Температура была под сорок. Мать вызвала скорую и, хотя жар сбили, она всю ночь дежурила у его постели.
Ромка очнулся уже утром и увидел её, задремавшую в кресле.
– Мам, – позвал тихо.
Она вздрогнула и проснулась.
– Как ты? – присев с краю на его кровать, положила на лоб прохладную ладонь.
– Нормально.
– Что за вирус ты умудрился подцепить? И, главное, где?
На самом деле он чувствовал себя препогано. Грудь ломило так, словно его завалило камнями, раздробило ребра, разорвало плоть. Мать сразу начала суетиться: принесла морс, какие-то таблетки, но Ромка знал – никакой это не вирус и пилюлями тут не помочь. Просто он сломался.
Однако спустя три дня ему полегчало. Нет, в груди всё так же болела зияющая рана, но больше его не лихорадило, не качало, словно былинку на ветру. Он даже понемногу начал есть. Вот только не разговаривал совсем. На все вопросы матери отвечал односложно и сразу замыкался в себе.
Она выспрашивала, куда он ходил. Ромка признался, что хотел увидеть Олю, вот только утаил всё остальное. Пока болел, он не раз возвращался мыслями к тому эпизоду. Сначала глухо выл в подушку. Хотелось крушить все вокруг, но сил хватило лишь на то, чтобы опрокинуть стул.
Потом его осенило: Оля просто не могла при всех с ним говорить. Вон как опасливо она на них косилась. И её можно понять. Уж кто-кто, а Ромка знает, как по-зверски могут вести себя люди, которые ещё вчера с тобой здоровались.
Значит, надо её встретить наедине. И тогда они смогут поговорить нормально. И обязательно что-нибудь придумают.
Конечно! И как он сразу не сообразил. Ведь всё так очевидно – там, при всех, она просто не могла поступить иначе. А он сразу же решил, что она его предала. Даже стыдно стало, что так плохо подумал про неё. Как будто он её не знает! А Оля, бедная, наверное, сейчас мучается…
Эта мысль не давала покоя. Буквально каждую минуту Ромка думал, как бы им встретиться снова. Наедине. Чтобы никто больше не помешал. Не пялился, не подслушивал.
В конце концов решил пойти к её дому на удачу. Ближе к вечеру, когда они будут возвращаться с рынка.
Оттягивать свой поход он не стал. На следующий же день, пока мать не вернулась с работы, Ромка отправился к частному сектору, на другой конец города. Чувствовал он себя, конечно, ещё неважно, но завтра-послезавтра – выходные, а, значит, мать останется дома, и тогда придется ждать до понедельника. А ждать он не мог. И так измучился.
Минут за сорок добрался до её дома. И понял с досадой – опоздал. Оля с матерью уже вернулись с рынка. Он даже на мгновение поймал её силуэт на веранде. Но позвать не решился. И тут во двор выбежал Олин брат.
Ромка тихонько свистнул. Паша завертел вихрастой головой. Заметив Ромку, покосился в сторону дома, затем подошёл к калитке. Приотворив, выглянул на улицу.
– Привет. Ты чего тут? – спросил он и снова с опаской оглянулся на дом.
– Мне надо с Олей поговорить.
Пашка сделал круглые глаза.
– Ты что! Батя не разрешит!
– Тогда скажи Оле…
– Погоди-ка. Ты знаешь что… ты иди на остановку рейсового. Вот! Жди её там. Батя только что Ольку послал в магаз, сказал купить там ему что-то. Она как раз мимо остановки пойдет. А я предупрежу потихоньку, что ты там её ждёшь.
***
Ждал он долго. Даже забеспокоился, что Оля не придёт. То ли Пашка напутал, то ли отец передумал… Но Ромка все равно не уходил. Сидел на пустой остановке, провожая взглядом редких прохожих. Уже начало темнеть, значит, пора было возвращаться домой. Мать там, наверное, с ума сходит.
Но тут он услышал тихие и быстрые шаги. И сразу понял – она. И точно – к нему приближалась Оля. Как же сильно она похудела! Кофта, в которую она куталась, болталась на ней как балахон.
Ромка порывисто подался ей навстречу, хотел прижать к себе, к истосковавшемуся сердцу. Но Оля остановилась в двух шагах. И не просто остановилась, а будто очертила невидимую границу, за которую переступать нельзя.
Под ребрами сразу противно заныло, но Ромка отмахнулся от дурного предчувствия.
– Оля, я боялся, что ты не придешь.
– Рома, зачем ты здесь? Ты не должен…
– Что не должен? Я видеть тебя хочу. Я скучал по тебе страшно. Оля…
– Рома, пожалуйста, уходи.
– Да что с тобой?
– Пожалуйста! – всхлипнула она.
– Хорошо. Тогда скажи, когда мы увидимся?
Она ответила не сразу.
– Рома, нам не нужно больше встречаться.
– В смысле?
– Рома, всё кончено. Я больше не могу быть с тобой.
– Ты… я думал… ты
Фраза оборвалась, словно рассыпалась на осколки. А ниже ребер, в солнечном сплетении, полыхнуло резкой болью, словно его ударили наотмашь. Ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни слова сказать.
– Рома, прости меня, пожалуйста. Но я не могу быть с тобой.
– Ты же знаешь, что я ничего не делал…
– Знаю, но…
– Мы же… я же люблю тебя…
Оля всхлипнула, прижала кулачок ко рту, отвернулась вбок.
– Рома, не надо, – дрожащим голосом произнесла она. – Давай просто расстанемся и всё. Так будет лучше.
– Кому лучше, Оля? Кому? Тебе? Это из-за слухов, да? В этом всё дело? Ты же говорила, что веришь мне!
– Я верю, но…
Она тяжело вздохнула.
– Что – но? Но чужое мнение тебе важнее? Сплетни тебя волнуют? Что про тебя скажут? Этого ты боишься? Тебе стыдно со мной теперь? Боишься, что и тебе заодно достанется? Я понимаю. Я всё понимаю. Но и ты пойми. Это неправильно. Я бы защитил тебя… увез… Давай уедем вместе? Вдвоем?
Ромку всего колотило, словно недавняя лихорадка накатила на него с новой силой.
– Рома, пожалуйста, перестань! Я прошу, не надо. Ты не всё знаешь.
– А что я не знаю?
Оля попятилась назад.
– Постой! Не уходи!
Ромка поймал её, но Оля тотчас выдернула руку и отпрянула.
– Рома, всё кончено. Не приходи больше. Просто оставь меня… Пожалуйста! И… прости.
Она развернулась и почти бегом устремилась прочь.
– Оля! – крикнул он в отчаянии удаляющейся фигурке.
Она не остановилась, а вскоре и вовсе исчезла из виду.
24
Маргарита Сергеевна вернулась с работы поздно. Перед выходными она всегда старалась подбить все дела, чтобы до понедельника ничего не подвисло. Приехала уставшая и злая, как черт.
Последнее время из-за Ромкиных проблем она ослабила хватку, а кое-что и вовсе пустила на самотек, и на комбинате, работавшем всегда как часы, эти дни то и дело возникали какие-то накладки. Народ расслабился.
Пришлось срочно наверстывать упущенное, а заодно провести экстренное совещание, где она как следует взбодрила начальников отделов и заместителей. Потому и домой приехала на взводе, рассчитывая принять ванну, поужинать и лечь спать пораньше. Но… Ромки дома не оказалось.
Сердце сразу ухнуло вниз. А страх, который и так не отпускал её всё последнее время, сковал до боли внутренности. Лишь силой воли она держала себя в руках, пытаясь соображать трезво. Велела себе успокоиться, потому что паниковать бессмысленно.
Осмотрела дверь, подъезд, прихожую. Всё как обычно – значит, сын ушёл сам. Где он, господи? Куда мог пойти на ночь глядя? Впрочем, понятно, куда. К ней, к Зарубиной. И что теперь делать? Первая мысль была немедленно вызвать Юру, водителя, и отправится с ним на поиски, но меньше всего хотелось выглядеть заполошной квочкой. Да и как бы эта Оля не стояла у нее поперек горла, стоило признать, что Ромке она нужна. Гораздо нужнее, чем мать, чем кто-либо ещё. Только с ней он оживает. Только с ней ему хорошо. А это главное.
Ещё раньше Маргарита Сергеевна решила: пусть у него будет эта его Оля, пусть они встречаются, да хоть поженятся, раз уж она ему так дорога. Да, она глупая, слабая, простая как табуретка. Но, в конце концов, не ей же с Олей жить, а ему. И снова повторила себе – главное, ему с ней хорошо. К тому же, с ней он быстрее отойдёт от всего этого кошмара.
Маргарита Сергеевна даже подумывала: может, как-то помочь им переехать в Москву? Да хоть куда, где никто не знает про эту гадкую историю. Пусть эта малолетка Халаева во всем призналась, но на Ромку все равно смотрят косо. Между собой обсуждают, кто-то верит, кто-то нет – ей уже доложила секретарша, кто и что болтает среди сотрудников комбината. Можно половину поувольнять, можно запугать, но рты всем не заткнешь. Нормальной жизни её мальчику здесь не будет. Один уехать он не согласится, а с Олей – другое дело.
Расставание с сыном всегда страшило Маргариту Сергеевну, но сейчас она запрещала себе даже допускать такие эгоистичные мысли.
Вот вылечится он – и она сама устроит ему и его Оле перевод в подходящий вуз. Поможет с переездом, всё уладит. И, дай бог, дети заживут спокойно. А она… ну будет приезжать к ним в отпуск. Потом, глядишь, бабушкой станет.
Эти мысли о будущем отчасти успокоили её. Лишь бы только Ромка снова не нарвался на какое-нибудь хулиганье. Маргарита Сергеевна пила чай на темной кухне, время от времени подходя к окну. Но Ромку, видимо, проглядела.
Наконец замок в прихожей щелкнул. Она поспешила к нему и, лишь взглянув в лицо сына, не задав ни единого вопроса, поняла: у него беда. Оля его бросила. Предала его…
Никогда в жизни она не видела своего мальчика таким – почерневшим от горя. Горло перехватило спазмом от боли за него, и внутри всю затрясло. Кто бы знал, каких нечеловеческих усилий ей стоило не зареветь горько, по-бабски. В груди пекло нестерпимо. Господи, да она всё бы отдала в эту минуту, чтобы ему хоть на чуть стало легче. И понимала, что это невозможно. Ни она, ни кто-то другой не могут ему помочь в этой беде. Её мальчику придется всё вытерпеть самому, в одиночку, пережить и, скорее всего, очерстветь. Потому что такое предательство не проходит бесследно.
– Я спать, – глухо вымолвил он и, пошатываясь, побрел в свою комнату.
Всю ночь она не спала, даже глаз не сомкнула. Боялась, что Ромка не выдержит, сорвется, наделает глупостей, или, что самое страшное, сотворит что-нибудь с собой.
Словно сторожевой пес она прислушивалась к малейшим шорохам и звукам, доносившимся из его комнаты. Слышала сдавленные глухие полувсхлипы-полустоны и умирала вместе с ним каждую минуту этой страшной ночи.
Утром, когда Ромка всё-таки уснул, Маргарита Сергеевна вызвала Юру.
– Знаю, что суббота, извини. Но это ненадолго. Съездим в одно место и будешь свободен.
Было начало девятого, когда черный мерседес остановился возле дома Зарубиных. Собака у них во дворе тут же зашлась неистовым лаем. Но Маргарита Сергеевна не стала ждать, когда кто-то выйдет. Сама открыла калитку, прошла по узенькой дорожке до веранды, поднялась на крыльцо. Постучала громко в дверь.
Ей открыла Олина мать. Увидев Маргариту Сергеевну, женщина испуганно охнула, вскинула руки, что-то забормотала, но та её не слушала. Толкнула дверь пошире и без приглашения шагнула в дом.
– Где? – спросила жестко. Женщина часто-часто заморгала. Но тут Оля вышла сама, в ситцевом халате, бледная, худая, просто кожа да кости. Приблизилась, глядя на неё как кролик на удава.
С минуту Маргарита Сергеевна просто смотрела на неё, на эту бестолковую, никчемную девчонку, бледную моль, ничтожество, которое и мизинца Ромкиного не стоит. Оля не выдержала её пронизывающего взгляда, виновато опустила голову.
– Ты… – наконец процедила она. – Ты хоть понимаешь, что ты с ним сделала?
Из боковой комнаты в прихожую вышел, вероятно, Олин отец.
– Кажется, я сюда гостей не звал, – изрек он недобро, но Маргарита Сергеевна его в упор не замечала. Не повела и бровью, вообще никак не отреагировала на его появление, продолжая смотреть на Олю.
– Ты его раздавила, сломала, растоптала… Не эти поганые лживые сплетни, а ты, – чеканила она каждое слово. – Ты и твое предательство. Ради тебя он был готов на всё. С его умом, его талантом… он мог столько всего достичь. Но он остался здесь, в этом болоте… только из-за тебя… наплевал на свое будущее. Он не просто любил тебя, он верил тебе больше, чем кому-либо. Чуть ли не молился. Думал, ты святая… – Маргарита Сергеевна с горечью усмехнулась. – А ты оказалась просто трусливым ничтожеством.
Она смерила Олю брезгливым взглядом и, не прощаясь, вышла.
– Домой, – устало бросила она водителю.
Может, зря она всё это затеяла. Это был не какой-то продуманный ход, это были чистые эмоции. Гнев, обида, возмущение, носить которые в себе она просто не могла. Чувства раздирали её и требовали выхода.
Ромка, если узнает, будет злиться, конечно. Ну и пусть. Маргарита Сергеевна редко шла на поводу эмоций, но сейчас она ни о чем не жалела.
Он ей так ни о чем и не сказал. Но вечером, когда она уговаривала его хоть немного поесть, Ромка вдруг сказал:
– Я хочу уехать. Навсегда.
25
После ухода Стрелецкой в доме повисло гробовое молчание. Отец страшно вращал глазами, раздувал ноздри, сжимал-разжимал огромные кулачищи. Мать, глядя на него, тихо пятилась, одной рукой прижимая к груди кухонное полотенце, второй – нервно теребя его конец. Даже Пашка испуганно затих.
– Что ей надо было? – процедил отец. – Здесь! В моём доме!
Мать, не смея вымолвить и слова, качала головой и продолжала пятиться.
– Да как она посмела! – багровея, гневался отец.
Мать испуганно кивнула.
– А ты что молчишь? – он перевёл взгляд на дочь.
Но Оля не слышала его. Казалось, она вообще ничего не слышала. И не видела. Смотрела в одну точку перед собой совершенно пустыми глазами.
– Ну? – рыкнул он, подойдя почти вплотную.
Никакой реакции, ни малейшей. Словно сомнамбула она ничего не понимала, ни на что не откликалась.
Эта её глухая отрешенность даже у отца вызвала растерянность. Он видел – что-то с ней не так. Только не понимал, что делать, как достучаться, как привести её в чувство. И сделал то, что привык.
– Отвечай, когда отец спрашивает! – рявкнул он и, схватив её за плечи, начал трясти.
Олина голова болталась, как у тряпичной куклы – жуткое было зрелище. Но она не издала ни звука. Лицо её по-прежнему оставалось отчужденным, а взгляд – пустым.
– Коля! – бросилась к нему мать, цепляясь за руки. – Коля! Не надо!
– Батя, не надо! – с другого бока подскочил Пашка.
Отец резко выпустил Олю, и она повалилась бы на пол, но мать вместе с Пашкой успели её подхватить. Выругнувшись, отец ушёл, хлопнув дверью так, что звякнули чашки в буфете.
Олю, обмякшую и все такую же безмолвную, отвели в комнату. Уложили на кровать поверх покрывала. Мать придвинула стул, села рядом.
– Доча, ты как? Скажи хоть слово… – просила она шепотом.
Но Оля, не шевелясь, лежала на спине и безучастно смотрела в потолок.
– Что с тобой? – всхлипнула мать и тут же утерла набежавшие слезы полотенцем.
Дочь пугала её до замирания сердца. Вот такой, ни живой ни мертвой, мать видела её впервые. И это было гораздо страшнее, чем вчерашняя Олина истерика.