Игра в ноль

Глава 4.

2024 год, январь. Закрытый тренировочный комплекс ДСА, условное наименование «Лес». Имя героини: Ариадна.

Подъём в пять утра — это не время, это издевательство.

Ариадна лежала на жесткой койке, вслушиваясь в вой вентиляции, и пыталась вспомнить, когда в последний раз спала больше четырех часов. Тело ломило. Не от тренировок — их еще не было. От жизни.

Рядом завозилась соседка. Женщина лет сорока с короткой стрижкой и лицом, которое не меняло выражения, как у карточной королевы. Вчера, когда Ариадну привезли в казарму, она не представилась. Только кивнула на свободную койку и отвернулась к стене.

Сейчас она уже стояла одетая, застегивая ремень.

— Подъем в пять десять, — сказала она, не глядя. — У тебя три минуты, чтобы быть на улице. Егоров не ждет.

Ариадна села. Холод пробирал даже сквозь казенное белье. За окном — чернота и снег. Лес стоял стеной, темный, бесконечный.

Она оделась за полторы минуты. Навык, приобретенный в общаге, не ржавеет.

На улице мороз щипал лицо.

Плац — бетонное прямоугольное поле, окруженное с трех сторон лесом, с четвертой — трехэтажным зданием казармы. Фонари били вниз холодным белым светом, выхватывая из темноты фигуры. Десять человек. Женщины и мужчины. Все в одинаковых черных спортивных костюмах без опознавательных знаков. Все молчат.

Ариадна встала в строй. Справа от нее — королева карт. Слева — молодой парень с нервным тиком.

Ровно в пять пятнадцать из дверей казармы вышел Егоров.

Он не бежал. Не спешил. Шел спокойно, вразвалочку, заложив руки за спину. На нем была та же форма, что на всех, но сидела она иначе — как на хозяине жизни, который согласился на время надеть чужую одежду.

Он остановился перед строем. Обвел взглядом лица.

— Кросс, — сказал он. — Десять километров. По лесу. Разметка красная. Опоздавшие на завтрак не идут.

Никто не спросил, где взять карту. Никто не попросил разъяснений. Строй качнулся и побежал.

Ариадна побежала тоже.

Первые три километра она держалась.

Тело помнило бег. В студенчестве они с Артемом бегали по утрам вдоль Финского залива, пинали шишки, смеялись, падали в снег. Тогда ей казалось, что она может бежать вечно.

Сейчас лес встретил ее тишиной и тьмой. Красные флажки мелькали между стволов, как капли крови. Дыхание рвалось из груди короткими, ржавыми толчками.

На пятом километре ноги стали ватными.

На шестом — она споткнулась о корень, упала на колено, ободрала ладонь. Снег набился в рукава.

Она сидела на корточках, тяжело дыша, и смотрела на свою руку. Кровь выступила мелкими каплями, застывая на морозе.

Встань.

Это не был голос Егорова. Это был ее собственный голос, который она не слышала два года.

Встань, Саша.

Она встала. Побежала дальше.

Пришла двадцать седьмой из тридцати.

Завтрак кончился за десять минут до ее появления. Королева карт, сидевшая в столовой с подносом, не подняла головы. Парень с тиком жевал хлеб и смотрел в окно.

Ариадна взяла кружку кипятка, села в углу. Ладонь саднило.

— Волкова.

Егоров стоял в дверях столовой. Не звал — констатировал факт.

Она подошла.

— Слабо, — сказал он. — Для женщины с вашим бэкграундом — очень слабо. Вы бежите, как будто вас преследуют, но вы не хотите убежать. Вы хотите, чтобы вас догнали и убили. Это плохая стратегия.

Она молчала.

— Что вы чувствовали на шестом километре? — спросил он.

— Ноги, — ответила она. — Легкие. Холод.

— Я не спрашиваю про тело. Я спрашиваю про голову.

Она помедлила.

— Я вспомнила, как бегала раньше, — сказала она. — С другим человеком. В другой жизни.

Егоров кивнул, будто именно этого ответа и ждал.

— В другой жизни, — повторил он. — Значит, вы бежали в прошлое. А надо бежать в будущее. Или хотя бы в настоящее. Перерыв два часа. Потом стрельбище.

Он развернулся и ушел.

Ариадна осталась стоять с кружкой остывающего кипятка.

Стрельбище оказалось подвальным тиром.

Пахло порохом, металлом и потом. Вдоль стен — мишени, изрешеченные пулями. На стеллажах — оружие, которого она никогда не держала в руках, видела только в кино.

Инструктор — сухой, жилистый мужчина по прозвищу Кэп — выдал ей пистолет.

— Макаров, — сказал он. — Девять миллиметров. Восемь патронов в магазине. Ваша задача — поразить три мишени с двадцати пяти метров.

— Я никогда не стреляла, — сказала Ариадна.

Кэп посмотрел на нее с уважением. Не за правду — за то, что она не врет.

— Егоров сказал: вы гений. Гении учатся быстро.

Пистолет оказался тяжелее, чем она думала. Холодный, неудобный, чужой.

Она подняла руку. Прицелилась. Выстрелила.

Мимо.

Еще раз. Мимо.

Еще. Мимо.

Восемь патронов. Ноль попаданий.

Кэп забрал пистолет, не комментируя. Только вздохнул.

— Есть такое понятие — «мышечная память», — сказал он. — У вас её нет. Вы никогда не защищали себя. Ни оружием, ни голыми руками. Вы привыкли, что вас бьют, а вы терпите. Это плохая привычка. Её придется ломать.

Ариадна смотрела на мишени. Бумажные силуэты с черными кругами вместо сердец.

— Я не терпела, — сказала она тихо. — Один раз я ударила в ответ.

Кэп поднял бровь.

— И?

— У него был синяк под глазом. Неделю ходил.

— И что вы почувствовали?

Она помолчала.

— Страх. Что он сделает что-то еще. Что я сорвалась. Что я такая же, как он.

Кэп кивнул.

— Это нормально. Первый раз всегда страшно. Потом привыкаешь. И понимаешь разницу: бить, чтобы защитить, — и бить, чтобы уничтожить.

Он положил новый магазин на стойку.

— Еще восемь. Цельтесь в центр.

Она взяла пистолет. Подняла. Задержала дыхание.

Целься в центр.

Выстрел.

Мишень дернулась. Седьмой сектор, ближе к краю.

— Уже лучше, — сказал Кэп. — Еще.

Она стреляла, пока не кончились патроны.

На следующее утро она стояла перед дверью спортивного зала и чувствовала, как ноют все мышцы сразу.

Запах сырости и пота ударил в ноздри, едва она переступила порог. Низкие бетонные своды, тусклый свет, маты в центре. Вдоль стен — манекены с нарисованными точками: голова, шея, корпус, пах.

Инструктор Игнатова ждала у входа.

Она была маленькой, сухой, лет пятидесяти. Короткие седые волосы ежиком, руки в шрамах, взгляд — как у кошки, которая видит мышь за три метра и уже знает, куда та побежит.

— Разминка, — сказала она. — Пятнадцать минут. Потом покажете, что умеете.

Ариадна потянулась, разогревая шею, плечи, спину. Ритмичные наклоны, вращения корпусом. Тело слушалось, но вяло, нехотя — мышцы затекли от месяцев сидения взаперти, от неподвижности и страха.

Игнатова ходила между курсантами, молча поправляла осанку, била по выпрямленным коленям.

— Руки выше. Спина прямая. Ты не старуха, чтобы горбиться.

Ариадна выпрямилась.

— А теперь, — Игнатова остановилась напротив нее, — покажи, что ты умеешь. Бей манекен.

Ариадна подошла к пластиковому торсу с нарисованными кругами.

Подняла руку. Кулак сжался сам собой — неуверенно, по-женски, большим пальцем внутрь.

— Куда смотришь? — рявкнула Игнатова. — Глаза на цель! Ты бьешь манекен или молишься ему?

Ариадна ударила.

Кулак скользнул по пластику, не причинив вреда ни манекену, ни ее самооценке.

— Плохо, — сказала Игнатова. — Ты бьешь, как девочка, которую в школе учили: «Драться нехорошо». А знаешь, что нехорошо? Лежать на земле с разбитым лицом и ждать, когда тебя добьют.

Ариадна сглотнула.

— Еще раз.

Она ударила снова. Чуть лучше, но все равно — вяло, без веры.

Игнатова вздохнула, подошла вплотную.

— Слушай меня, — сказала она тихо. — Я вижу твои руки. У тебя были мозоли на костяшках. Не от пистолета, от другого. Ты чем-то занималась в детстве. Борьба? Каратэ?

Ариадна замерла.

Она не вспоминала об этом девятнадцать лет.

Воздух в подвале вдруг стал другим. Запах пота и сырости отступил, и вместо него пришел другой — старый, теплый, почти забытый. Деревянный пол, кожаные лапы, резина от ковров.

— У-шу, — сказала она. — В спортивной школе. Семь лет. Мне было семь, когда мама отвела.

— И?

— И я бросила, когда перешла в старшую школу. Экзамены, репетиторы... Не до того было.

Игнатова смотрела на нее в упор. Не мигая.

— За девятнадцать лет ни разу не вспомнила?

Ариадна промолчала.

— Становись в стойку, — приказала Игнатова. — Вспоминай.

Ариадна закрыла глаза.

Зал на окраине. Пахнет деревом и потом. Тренер, дядя Вова, ходит между рядами и бьет указкой по ногам. «Ниже! Устойчивей! Ты — дерево, тебя не сдвинуть!»

Она опустила центр тяжести.

Согнула колени. Спина прямая, плечи расслаблены. Руки — не кулаки, а открытые ладони, одна впереди, вторая у груди.

Как дерево. Корни в землю.

— О, — сказала Игнатова.

Это было первое одобрение, которое Ариадна услышала за день.

— Бей, — тихо сказала инструктор.

Ариадна ударила.

Ребро ладони вошло точно в центр мишени — туда, где у человека кадык. Манекен качнулся, пластик жалобно хрустнул.

Она ударила снова.

Нога — колено в пах. Точное, выверенное движение, которое тело помнило лучше, чем голову.

Еще. Локоть — в висок. Еще. Основание ладони — в переносицу.

Тело вспоминало само.

Она не думала. Руки знали. Ноги знали. Каждый сустав, каждая мышца помнили ту девочку, которая в семь лет выходила на татами и не боялась ничего. Которая верила, что если она будет достаточно сильной — никто не посмеет ее обидеть.

— Стоп, — сказала Игнатова.

Ариадна остановилась. Дышала тяжело, но ровно. В ушах шумело, в груди горело.

Игнатова обошла ее кругом, как скульптор, оценивающий глыбу мрамора.

— Семь лет, говоришь? — спросила она.

— Семь.

— И ты не применила это ни разу за девятнадцать лет?

Ариадна опустила руки.

— Один раз, — сказала она. — Два года назад. Мужчина... он поднял на меня руку. Я ударила в ответ. В глаз.

— И?

— У него неделю был синяк. А я боялась, что он сделает что-то еще. Что я сорвалась. Что я... такая же, как он.

Игнатова кивнула. Спокойно, без осуждения.

— Слушай меня, — сказала она. — Тот, кто защищает себя, никогда не становится таким, как насильник. Запомни это. Твое тело умеет защищаться. Оно ждало девятнадцать лет, когда ты разрешишь ему это сделать. Я видела таких, как ты. Выученное не забывается. Оно в костях, в сухожилиях, в спинном мозге.

Она помолчала.

— Завтра придешь — начнем ставить удар. Не детский, спортивный, а боевой. Ты будешь бить так, что пластик треснет. Идёт?

Ариадна кивнула.

Впервые за долгое время ей хотелось не провалиться сквозь землю, не спрятаться, не исчезнуть. Ей хотелось остаться. И драться.

Вечером в казарме было тихо.

Лена — королева карт, чье имя Ариадна наконец узнала — сидела на койке с книгой. Сергей — парень с тиком — чистил автомат, хотя чистка закончилась полчаса назад. Остальные занимались своими делами: кто-то писал письма, кто-то просто смотрел в стену.

Ариадна сидела на своей койке и смотрела на руки.

Ладони стерты. Костяшки покраснели, на ребре правой ладони — ссадина. Но это была не боль унижения. Это была боль усилия.

Лена оторвалась от книги.

— Ты чем занималась до ДСА? — спросила она.

— Воровала деньги у богатых, — ответила Ариадна.

Лена хмыкнула.

— А до того?

Ариадна помолчала. Ссадина на ладони пульсировала в такт сердцебиению.

— У-шу, — сказала она. — Семь лет. Давно.

Лена кивнула, будто это объясняло всё.

— Я фигурным катанием занималась, — сказала она. — Двенадцать лет. Тоже давно. А тело помнит.

Она снова уткнулась в книгу.

Ариадна легла на подушку. За окном — лес, снег, тишина. Вентиляция гудела свою бесконечную песню.

Она закрыла глаза и вдруг вспомнила.

Запах старого спортзала: дерево, кожа, пот, резина. Голос тренера: «Руки выше! Дыши! Ты — вода, ты течёшь!»

Мама сидит на скамейке, вяжет шарф, поднимает голову и улыбается.

«У тебя получается, Сашенька. Я горжусь тобой».

Она не плакала.

Она улыбнулась.

Впервые за долгое время .

Глава 5.

2013 год, февраль. Кафе «Арбат» в областном центре. Имя героини: Саша.

Кафе называлось «Арбат», хотя до настоящего Арбата здесь было полторы тысячи километров и целая жизнь.

Дешевый интерьер в псевдостаринном стиле, потолок с балками из пенопласта, официантки в «русских народных» сарафанах с глубоким декольте. Саша сидела за столиком у окна, крутила в пальцах трубочку для сока и ненавидела все.

Наращенные ногти — зачем она согласилась? Свои волосы, которые подруга Аня уложила так туго, что болела голова. Свое платье — черное, обтягивающее, купленное на последние деньги в переходе. Свою жизнь, в которой она, двадцатилетняя студентка журфака, заочница, живущая между съемной хрущевкой и электричками, согласилась на «свидание вслепую», потому что Аня сказала: «Он нормальный, Саш. Правда. Не смотри, что из экономического. У него голова на плечах есть».

— Расслабься, — подруга сидела напротив, допивала уже третий кофе. — Он не маньяк. Мы с Димой полгода, я его друзей проверяла.

— Я не боюсь маньяков, — сказала Саша. — Я боюсь, что он окажется занудой.

— А если окажется, посидишь час, скажешь «спасибо-до-свидания», и все.

— А если он влюбится?

Аня фыркнула.

— Сама-то в себя веришь? Ты красавица, умница, на журфаке учишься. Это он должен бояться, что ты в него не влюбишься.

Саша промолчала. Она не чувствовала себя красавицей. Она чувствовала себя самозванкой в чужом платье.

Дверь кафе открылась, впустив клуб морозного воздуха.

Она подняла глаза.

Их было двое. Тот, что шел первым — высокий, широкоплечий, с открытым смешливым лицом — явно Дима, Анин парень. Он сразу направился к их столику, обнял Аню, чмокнул в щеку.

А за ним шел второй.

Саша потом часто пыталась вспомнить, что именно она увидела в ту секунду. Не могла. Только ощущение: тишина.

Он был среднего роста, чуть выше нее. Обычные джинсы, обычный серый свитер, обычная стрижка. Ничего особенного. Но когда он вошел, шум кафе — звон посуды, голоса, музыка — вдруг стал тише. Или это у нее в ушах зашумело.

— Знакомьтесь, — сказал Дима. — Это Аня, это Саша. А это мой друг детства Артем. Учится на экономическом, четвертый курс. Умный, честный, без вредных привычек. Почти без.

Артем улыбнулся.

У него были серые глаза — не ледяные, не прозрачные, а теплые, с крапинками, как у балтийской гальки. И улыбка — чуть смущенная, чуть насмешливая, без попытки понравиться.

— Привет, — сказал он. — Артем.

— Саша.

Он сел напротив. Не рядом, не слишком близко. Взял меню, пробежал глазами.

— Здесь хоть что-то съедобное есть? — спросил он у Димы.

— Бизнес-ланч бери, — посоветовал тот. — Котлеты по-киевски ничего.

— А ты что будешь? — Артем поднял глаза на Сашу.

Она растерялась. Он спросил не «что ты любишь», не «что тебе заказать». Он спросил «что ты будешь» — будто они уже вместе решали, будто у них уже было общее.

— Я... салат, — сказала она. — Цезарь.

— Два цезаря, — сказал Артем официантке. — И бизнес-ланч.

Официантка ушла. Аня с Димой заговорили о чем-то своем. Повисла пауза.

— Журфак? — спросил Артем.

— Заочно, — ответила Саша. — Работаю в местной газете, корреспондентом. По объявлениям бегаю, некрологи пишу.

— Некрологи?

— Ну, умер кто — надо написать, какой он был хороший. Люди платят за хорошие слова.

Он смотрел на нее с интересом. Не снисходительно, не оценивающе. Просто — с интересом.

— А ты что-нибудь пишешь? — спросил он. — Ну, для себя.

Она удивилась. Никто не спрашивал, что она пишет «для себя».

— Рассказы, — сказала она. — Маленькие. Никуда не отправляю. Так, в стол.

— Почитаю?

Она засмеялась.

— Нет.

— Жаль. Я думал, ты смелее.

Это был вызов. Тонкий, легкий, почти невесомый. Она могла бы отмахнуться, сказать, что у нее нет времени, что рассказы сырые, что он все равно не поймет.

— У меня с собой один есть, — сказала она. — В телефоне.

— Покажи.

Она протянула телефон. Он взял, начал читать. Аня с Димой уже о чем-то спорили, Аня громко смеялась, Дима делал ей знаки «тише». А Артем читал.

Саша смотрела на его лицо. Он не улыбался. Просто читал — медленно, внимательно, как читают что-то важное.

Дочитал. Поднял глаза.

— Это про девочку, которая боится высоты? — спросил он.

— Да.

— А прыгает с парашютом.

— Да.

— Потому что любит мальчика, который любит небо?

Саша кивнула.

Артем помолчал.

— А мальчик знает? — спросил он.

— Нет. Она ему не говорит. Боится, что он подумает, будто она ради него, а она на самом деле... уже и сама не знает, ради него или уже ради себя. Потому что полюбила небо.

Он смотрел на нее долго. Так долго, что Саше стало жарко в этом дурацком платье, в этом дурацком кафе, в этом городе, где никогда не будет моря.

— Ты талантливая, — сказал он. — Надо продолжать.

Она не знала, что ответить. Никто никогда не говорил ей «ты талантливая». Говорили: «способная», «старательная», «есть потенциал».

Не «талантливая».

— А ты? — спросила она, чтобы не молчать. — Экономика — это то, что ты любишь?