Жадность Дюпонов. Как крупнейшая химическая корпорация отравила мир

© Шрёдер Р., 2026

© Катайцева Э. С., перевод, 2026

© Нигматулин М. В., перевод, 2026

© ООО «Издательство Родина», 2026

Они хотят всё замять. Как будто это какой-то большой секрет… Они не говорят нам, что это. Они не хотят со мной разговаривать. Потому что я старый тупой фермер, я не должен ничего знать. Но ничего не получится скрыть. Потому что я вытащу это наружу, чтобы люди сами увидели.

Примечание автора

Факты и события, изложенные в этой книге, основаны на моей работе последних нескольких десятилетий и являются ее продолжением. Моя работа заключалась в предупреждении о прошлых и продолжающихся угрозах для общества, исходящих от поведения компании E. I. du Pont de Nemours and Company и других лиц, которые создают высокую вероятность причинения существенного вреда людям и общественным интересам из-за воздействия ПФОК и связанных с ним ПФАС-химикатов. Такие факты и события основаны на информации, документах, показаниях и заявлениях, доступных в открытых судебных материалах, стенограммах судебных заседаний, материалах регулирующих органов или других открытых реестрах, хранилищах документов или публикациях, заявлениях в СМИ, а также получены из иных источников, находящихся в открытом доступе, содержащихся в публичных записях или не подпадающих под ограничения конфиденциальности, утвержденные судом. Все имена и персонажи не изменены. Из-за чрезмерной осторожности публикация этой книги состоялась только после нескольких открытых судебных процессов с участием присяжных, включая три многонедельных судебных процесса в федеральном суде штата Огайо, которые завершились окончательными вердиктами и решениями присяжных, включая вердикты о возмещении убытков, а также после завершения полной подачи апелляционных документов и устных прений. Некоторые диалоги и события воссозданы автором с максимально возможной точностью, при этом были предприняты все усилия, чтобы избежать разглашения какой-либо информации, советов, доверительных сведений или результатов работы адвокатов, и без отказа каким-либо образом от какой-либо такой привилегии, защиты или других юридически признанных или иным образом доступных привилегий или защит для любого клиента или другого лица. Никто не должен интерпретировать что-либо в этой книге как представляющее или составляющее какой-либо такой отказ, поскольку любые и все такие предполагаемые отказы прямо отрицаются. Все мнения и диалоги автора (за исключением цитируемых стенограмм суда) являются его чисто личными мнениями, воспоминаниями (наилучшими из возможных), чувствами и утверждениями и ни при каких обстоятельствах не могут быть приписаны какому-либо нынешнему или бывшему клиенту, партнеру, юридической фирме или другому лицу.

Глава первая

Сухой ручей

7 июля 1996 года

Вашингтон, Западная Вирджиния

Никто не хотел ему помогать.

Фермер, разводивший скот, стоял на берегу ручья, прорезавшего залитую солнцем лощину. Позади него на волнистых лугах паслись герефорды с белыми мордами. Землю эту купил дед его матери, и это был единственный дом, который он знал. Мальчишкой он студил босые ноги в этом ручье. Взрослым мужчиной он гулял по его берегам с женой. Отцом он смотрел, как его маленькие дочки плещутся на мелководье. Теперь его скот пил из его заводей.

Ручей выглядел как многие другие, что текли по его обширной ферме. Он был небольшим и пересыхал, питаясь дождями, что собирались в складках древних гор, которые холмили Западную Вирджинию и дарили ей те туманно-синие, почти райские дали. Грозы иногда так сильно вздымали ручей, что через него нельзя было перейти вброд. Засуха сжимала его до ожерелья заводей, где сверкали серебристые мальки. Иногда он пересыхал настолько, что они, мертвые, поблескивали в грязи. Потому его и назвали Сухой Ручей.

Раньше вода в Сухом Ручье была прозрачной, как джин. Теперь она напоминала грязную воду из-под посуды. Когда вода перекатывалась через камни, образовывались пузыри, покрывая ручей мыльной пленкой. Более густая пена собиралась в заводях, дрожа, как взбитые в крутую пену яичные белки, иногда такая высокая, что ее сдувало ветром. Можно было ткнуть в нее палкой, и оставалась дыра. От воды пахло гнилью.

«Вот эта вода, прямо там, под пеной», – сказал фермер.

Он говорил в видеокамеру, прижатую к глазу. Никто не верил ему, когда он рассказывал о том, что происходит с его землей. Может, если он снимет это на пленку, они сами увидят и поймут, что он не просто какой-то сумасшедший старый фермер. В жаркой влажности пели птицы, а он вел камерой вдоль ручья. Его рука дрожала, когда он нажимал кнопку зума, наводя резкость на стоячую заводь. Ее поверхность была матовой от корки, которая морщинилась у берега.

– Вам бы понравилось, если бы вашей скотине пришлось пить такое? – спросил он своего воображаемого зрителя.

Фермера звали Уилбур Эрл Теннант. Люди, знавшие его не очень хорошо, звали его Уилбур, но друзья и семья звали его Эрл. В пятьдесят четыре года Эрл был внушительной фигурой: шесть футов ростом, поджарый, с мощными плечами, с шершавыми, как наждак, руками и постоянно прищуренными глазами. Он часто ходил по лесу босиком и без рубашки, с закатанными штанинами, и двигался с ловкой силой, наработанной за жизнь, полную таких дел, как перетаскивание телят через изгороди.

Штаб-квартира компании DuPont

Тяжелый труд был его правом по рождению. Именно он оплатил сто пятьдесят акров земли, купленной его прадедом, и двухэтажный, из четырех комнат, фермерский дом, собранный из деревьев, срубленных в лесу, перетащенных через поля и поднятых вручную. Фермерский дом стоял у подножия пологого луга, поднимавшегося к лысой вершине холма.

До Сухого Ручья от дома было меньше мили: через Ли-Крик, через открытое поле и по колее. Он протекал через угол фермы площадью в триста акров, в месте, которое Эрл называл «лощиной». Небольшая долина, зажатая между холмами, – в эту лощину он перегонял стадо на выпас каждое лето. Он ходил туда каждый день пересчитывать головы и проверять изгороди. Коровы паслись на смешанном лугу из белого голландского клевера, мятлика, овсяницы, красного клевера… просто сборная солянка. До недавнего времени скот на этом отлично жирел – плюс кукуруза, которую он выращивал на откорм, и зерносмесь, купленная в магазине кормов. Теперь он кормил их вдвое больше, а они на глазах таяли.

Проблема, думал он, была не в том, что они ели, а в том, что они пили. Иногда скот ходил на водопой к поилке-корыту из-под родника в дальнем конце поля, но в основном они пили из Сухого Ручья. Эрл пришел к убеждению, что вода в нем теперь отравлена – чем, он не знал.

«Вот сюда они должны спуститься и взять пробы воды, посмотреть, что в этой воде». Он навел камеру на стоячую заводь, окруженную травой по колено. Вода оливкового цвета, с зеленовато-коричневой пеной, покрывающей коркой травянистый берег. «Разве не прелестно?»

В его голосе звучала злость. Его скот умирал необъяснимо, и массами. Меньше чем за два года он потерял по меньшей мере сто телят и более пятидесяти коров. Он отмечал каждую смерть на календаре, простой черточкой за каждое чудовищное событие. Стадо, насчитывавшее когда-то почти триста голов, сократилось примерно до половины.

Эрл искал помощи, но никто не откликнулся. Обратившись в Управление природных ресурсов Западной Вирджинии и в Департамент охраны окружающей среды Западной Вирджинии, он чувствовал, что наткнулся на стену. Ветеринар штата даже отказался приехать на ферму. Он знал людей из Управления природных ресурсов, потому что они выдали ему специальное разрешение охотиться на своей земле вне сезона. Но теперь, казалось, они его игнорировали.

«Бесполезно идти в Управление по этому поводу. Они просто поворачиваются спиной и уходят, – сказал он в камеру. – Но вы только дайте мне время. Я что-нибудь с этим сделаю».

Но дело было в том, что время уходило. Умирала не только его скотина. Оленей, птиц, рыбу и других диких животных тоже находили мертвыми в Сухом Ручье и вокруг него. Он перестал кормить семью олениной из оленей, которых стрелял на своей земле. Их внутренности странно пахли и иногда были усеяны тем, что ему казалось опухолями. Туши лежали там, где упали. Даже грифы и падальщики не ели их.

Охота была одним из величайших удовольствий Эрла. Он всегда носил с собой винтовку, обходя ферму, всегда готовый подстрелить дичь на ужин. Он был отличным стрелком, и в его семье всегда было достаточно мяса. Его морозильник ломился от оленины, дикой индейки, белки и крольчатины.

Теперь он был заполнен образцами, которые можно было бы встретить в патологоанатомической лаборатории.

Проблема должна быть в Сухом Ручье, думал он. Он почти перестал видеть мальков, плавающих в ручье, кроме тех, что плавали кверху брюхом.

Он уменьшил масштаб и навел камеру на промышленную трубу, извергавшую пену в ручей.

«Но суть, которую я хочу донести, и донести предельно ясно, – сказал он, нажимая зум, – это устье Сухого Ручья».

Труба вытекала из отстойника в нижней части свалки. По другую сторону границы его участка свалка Драй-Ран заполняла маленькую долину, которая когда-то принадлежала его семье. Ее котлованы не были выложены изоляцией и предназначались для захоронения неопасных отходов – офисной бумаги и обычного мусора. По крайней мере, так его семье сказали тринадцать лет назад люди из компании, купившей их землю.

Он больше в это не верил. Любой мог видеть, что что-то ужасно не так, причем не только с самой свалкой, но и с агентствами, ответственными за ее контроль. Неужели они думали, что никто не заметит? Неужели думали, что он будет просто сидеть сложа руки?

«Кто-то не выполняет свой долг, – говорил он в камеру, всем, кто готов был слушать. – И однажды они поймут, что кому-то это надоело».

Через две недели после съемок пенистой воды Эрл нацелил камеру на одну из своих коров. На открытом поле стояла, пучеглазо глядя, комолая герефордка – рыжая, с белой мордой и висячими ушами.

Он повел камерой на несколько градусов. Ее теленок, черно-белый, лежал мертвый на боку в кругу примятой травы. Ему было, судя по всему, от силы несколько дней. Голова была неестественно запрокинута. От туши начинало попахивать.

«Прямо как тот, другой теленок там, наверху, – сказал он, обводя камерой примятую траву. – Видите, как все вытоптано? Этот теленок умирал в мучениях. Он брыкался, бился и катался тут так, что вы бы не поверили».

Теленок был окутан черным гудящим туманом. Он навел резкость. Мухи.

Он повел камерой дальше: костер на травянистом склоне, погребальный костер из бревен толщиной с мусорный бак. В пламени, боком к зрителю, горел теленок. Черный дым вился к дневному свету.

– Это сто седьмой теленок, который столкнулся с этой проблемой. И я всех их сжигаю. Пятьдесят шесть коров сожжено точно так же.

На другом поле лежала мертвая взрослая корова. Ее белая шкура была покрыта коркой засохшего поноса, а тазовые кости натягивали кожу шатром. Глаза глубоко запали.

– Эта корова умерла минут двадцать-тридцать назад, – сказал Эрл. – Я давал ей по меньшей мере галлон зерна в день. Вон там у нее теленок. Теленок родился мертвым.

Эрл любил своих коров, и коровы любили Эрла. Они терлись мордами, когда он чесал им головы. Весной он бегал и ловил телят, чтобы его дочки могли их погладить. Хотя он продавал их на откорм и забой, у него самого не поднималась рука убить корову, если только у нее не была сломана нога и нужно было прекратить ее мучения. В последнее время коровы начали бросаться на него, пытаясь лягнуть или боднуть головой, как эта, перед смертью.

Она провела лето в лощине, пила из Сухого Ручья, пока не начала вести себя странно. Так как никто из правительства или даже местных ветеринаров не желал этим заниматься, Эрл решил провести вскрытие сам. Это было не первое. Более ранние попытки уже выявили неприятные сюрпризы: опухоли, ненормальные органы, неестественные запахи. Он не был экспертом, но заболевание казалось настолько очевидным, что он упаковывал вещественные доказательства и оставлял их в морозильнике до того дня, когда сможет заинтересовать кого-нибудь с соответствующими полномочиями, чтобы тот взглянул. Этот день так и не наступил, поэтому он решил заставить их посмотреть видео.

– Она худая как щепка. И сейчас я разрежу ее и узнаю, отчего она умерла. Потому что я давал ей достаточно корма, чтобы она должна была набирать вес, а не терять. Первое, что я сделаю, – разрежу эту голову, проверю зубы.

Эрл надел белые перчатки и раскрыл корове пасть, исследуя десны и зубы. Язык выглядел нормально, но некоторые зубы были черными, как уголь, вперемешку с белыми, словно клавиши пианино. На одном зубе был такой большой гнойник, что, по его прикидкам, можно было бы засунуть ледоруб прямо под него. Мухи гудели громко, как пчелы. Он разрезал грудную клетку, вытащил легкое и снова включил камеру. Запах был странный. Он не мог точно его определить. Он отличался от обычного запаха мертвой коровы, с которым он имел дело всю жизнь.

– Я не понимаю, что это за большие темно-красные места вон там. Совершенно не понимаю. Не припомню, чтобы видел такое раньше.

Он вырезал сердце и разрезал его. Мышца выглядела нормально, но в полости, где оно когда-то билось, собралась тонкая желтая жидкость.

– Там ее где-то с чайную чашку или около того – она темно-желтая. Такого я еще никогда не встречал.

Он снова запустил руку в корову и вытащил печень, которая выглядела более-менее нормально. Прикрепленный к ней желчный пузырь – нет.

– Это самый большой желчный, что я видел в жизни! Вот здесь точно что-то не так. Эта штука примерно… о, на две трети больше, чем должна быть.

Почки тоже выглядели ненормально. Вместо гладких они казались волокнистыми, покрытыми гребнями. Селезенка была тоньше и белее любой селезенки, которую он встречал. Когда он вырезал второе легкое, он заметил темно-фиолетовые пятна там, где они должны были быть пушистыми и розовыми.

– Замечаете эти темные места, вон там, по всему легкому? Даже внизу, возле кончиков. Это очень необычно. Мне это напоминает немного рак.

Что бы ни убило эту корову, Эрлу показалось, что оно пожирало ее изнутри.

Глава вторая

Звонок

9 октября 1998 года

Цинциннати, Огайо

Зазвонил мой офисный телефон.

– Алло, – сказал незнакомый голос. – Это Робби?

– Это Роб Билотт, – ответил я, удивленный. Никто не называл меня Робби уже лет двадцать.

Мужчина говорил с отчетливым южным акцентом, гнусавым аппалачским говорком, и его слова сливались в одно стремительное, бессвязное предложение. Он был крайне взволнован, говорил так быстро, что я с трудом понимал его. Человеку нужна была помощь. Что-то там насчет… коров? Не просто коров, а умирающих коров. Я был корпоративным адвокатом со стороны защиты. Почему он звонит мне? Громкость и тон его голоса заставили меня откинуться на спинку кресла. Как этот парень вообще достал мой номер? Я редко получал звонки на личную линию от кого-либо, кроме клиентов, других адвокатов и семьи. Любой другой позвонил бы в нашу основную приемную; номер моего прямого телефона не публиковался. Пока он тараторил о своих коровах, я раздумывал, не перевести ли его на мою секретаршу или просто повесить трубку. И тут он привлек мое внимание двумя словами: «Алма Уайт».

Грэммер? Какое отношение эта история об умирающих коровах может иметь к моей восьмидесятиоднолетней бабушке?

Я потянулся за блокнотом и записал его имя: Эрл Теннант. Его семья владела скотоводческой фермой недалеко от Паркерсберга, Западная Вирджиния – города, где Грэммер прожила много лет. Это был также родной город моей мамы. Она выросла в Паркерсберге и училась в средней школе Паркерсберга. В детстве, когда мы собирали машину, чтобы ехать в Западную Вирджинию, она всегда говорила об этом как о «поездке домой».

Это был город, который я хорошо знал по тем детским поездкам к Грэммер и моим прадедушке с прабабушкой. Я даже жил там недолго, в начальной школе. Я был военным ребенком, переезжал с базы на базу, бросал новых друзей, как только успевал их завести. Паркерсберг был одной из немногих констант в моей юной жизни, источником многих моих самых счастливых детских воспоминаний. Когда я думаю об идиллическом Рождестве, оно происходит именно в Паркерсберге. У меня была небольшая семья: только родители и один брат или сестра – моя сестра Бет, которая старше меня на год. Но у нас были огромные ужины с бабушкой и прадедушкой с прабабушкой, а потом мы ехали смотреть на скромные ранчо пятидесятых и шестидесятых годов в районе Грэммер, которые становились великолепными благодаря невероятным рождественским огням и украшениям.

Хотя и рядом, ферма Эрла находилась в мире, далеком от полупригородного района Грэммер, где-то в холмах к югу от города, рядом с фермой, которой управляла семья по фамилии Грэм. Эрл рассказывал своей соседке, Энн Грэм, о своих умирающих коровах. Он сказал ей, что химикаты просачиваются с близлежащей свалки и отравляют его стадо. Он обращался к местным адвокатам, но они отшатывались, как только слышали, кому принадлежит свалка – DuPont, крупнейшему работодателю в городе, – и коротко советовали ему найти другого юриста. «Правительственные ребята» тоже ничем не помогли. Они слушали его сбивчивую речь, а потом ничего не делали. Он звонил в DuPont больше раз, чем мог сосчитать. Люди, бравшие трубку, отделывались уклончивыми ответами, говорил он. Это продолжалось уже два года, а его коровы продолжали умирать. Он сказал соседке, что найдет адвоката, даже если придется искать его в другом штате.

Энн Грэм хотела помочь. Так случилось, что она только что разговаривала по телефону с моей бабушкой, которая теперь жила рядом с моими родителями в Дейтоне, штат Огайо. Грэммер хвасталась, что я работаю экологическим адвокатом в шикарной фирме в Цинциннати. Через Энн Грэммер дала Эрлу мое имя и номер телефона, сопроводив их блестящей рекомендацией, продиктованной скорее бабушкиной гордостью, чем реальным пониманием юриспруденции. Она пообещала, что ее внук непременно поможет.

Я молча покачал головой. Грэммер стоило спросить меня, прежде чем раздавать мой номер, как конфеты на Хэллоуин. Я бы терпеливо объяснил, что я совершенно не тот тип экологического адвоката – моя фирма занимается корпоративной защитой как раз для таких ребят, как DuPont, когда их обвиняют в загрязнении чьей-то фермы. Короче говоря, я играл за другую команду.

Но я решил выслушать человека. Боль и страсть в его голосе тронули меня. Я попытался представить, каково это – беспомощно стоять в стороне и смотреть, как твои животные страдают и умирают, пока никто и пальцем не пошевелит, чтобы помочь. Последнее, чего мне хотелось, – это пополнить список людей и организаций, которые его подвели. Мне хотелось помочь ему. Но у меня были вопросы.

– У вас есть документы, подтверждающие, что свалка принадлежит DuPont?

– Ага, – сказал он. Фактически он и его семья продали DuPont часть земли, которая теперь была свалкой Драй-Ран. Документы у него все еще были.

– Откуда вы знаете, что химикаты со свалки попадают в ваших коров?

– Я препарировал нескольких. В жизни ничего подобного не видел, – сказал он.

– У вас есть предположения, что именно просачивается со свалки?

– Нет, – ответил он, но был абсолютно уверен, что там что-то есть. Что-то плохое. Иначе с чего бы его стадо так болело? Более того, он считал, что кто-то знает об этом и пытается замять дело. Зачем еще все просто продолжали смотреть в другую сторону?

Я отнесся скептически. Можно сказать, профессиональный скептицизм. DuPont не была какой-то однодневкой, работающей в обход регуляторов. Это была одна из крупнейших химических корпораций в мире, с почти двухсотлетней историей и пользующаяся огромным уважением, компания, которую в то время широко считали лидером отрасли в области охраны труда и техники безопасности.

Я знал это, потому что, хотя они и не были в числе моих клиентов, я работал бок о бок с их штатными юристами по экологическим вопросам на различных объектах Суперфонда – государственной программы по очистке некоторых из наиболее загрязненных земель и вод страны. Это были юристы высочайшего класса. У них была подготовка, – и бюджет, – чтобы делать все правильно, а это, по моему опыту, всегда было целью корпоративных юристов-экологов.

Утверждение Эрла о том, что DuPont тайно сбрасывает опасные химикаты на свалку, разрешенную только для неопасных отходов, звучало для меня слишком похоже на теорию заговора. За годы работы с корпоративными клиентами моей фирмы я ни разу не сталкивался с подобным поведением. Эрл, должно быть, услышал сомнение в моем голосе.

– Я могу все это доказать, – настаивал он. У него были коробки с фотографиями и видеозаписями, документирующими все, о чем он рассказывал. Если бы я только мог их увидеть, я бы понял, сказал он мне. – Они прояснят всю картину.

Что уже было ясно, так это следующее: если то, что говорил Эрл, правда, это могло означать потенциальный судебный процесс против одной из крупнейших химических фирм мира.

У меня не хватило духу сказать Эрлу, что я не подаю в суд на такие компании, как DuPont, а защищаю их. Их гонорары оплачивали мои счета.

Но я всегда ненавидел подводить людей, особенно тех, кто оказался в отчаянной ситуации. Я решил, что минимум, что я могу сделать, – пригласить его в фирму, выслушать и посмотреть на то, что он так отчаянно хочет мне показать. К тому же он звонил по совету моей бабушки. Я предложил ему приехать в Цинциннати – дорога заняла бы три с половиной часа. Он мог привезти все свои коробки. В крайнем случае я мог бы порекомендовать его адвокату из другой фирмы, который занимается такими делами.

– Ничего не обещаю, – сказал я. – Но я посмотрю.

В худшем случае я потрачу час, разглядывая случайную коллекцию фотографий и документов, которые ничего особого не значат.

Ну сколько проблем это могло доставить?

До звонка Эрла моя жизнь была настолько нормальной, насколько это вообще возможно.

Мне было тридцать три года, я только что стал отцом шестимесячного мальчика, которого мы назвали Тедди, и до статуса партнера в Taft Stettinius & Hollister LLP, одной из старейших юридических фирм Цинциннати, оставалось два месяца. Мы с женой Сарой готовились строить дом, более подходящий для семьи, чем тот столетний дом – находка для умельца, проданная кому-то не особенно умелому, – который я купил шесть лет назад, до нашей свадьбы. Мы с Сарой познакомились осенью 1991 года, чуть больше года спустя после того, как я начал работать в Taft. Я пил кофе с двумя коллегами, еще одним парнем двадцати с лишним лет, как и я, и молодой коллегой по имени Мария, когда пожаловался, что долгий и непредсказуемый рабочий график нового младшего юриста в крупной фирме мешает поддерживать хоть какую-то социальную жизнь. Особенно это было заметно в Цинциннати, где люди, как правило, оставались на всю жизнь, сохраняя друзей, с которыми дружили еще со старшей школы. «У меня есть подруги, с которыми я могу тебя познакомить», – сказала Мария. Она немедленно позвонила Саре Барлаге, двадцати пяти лет (мне было двадцать шесть), которая только начала работать юристом в другой корпоративной фирме в центре города. Мария и Сара выросли и вместе учились в школе в одном районе через реку Огайо, в Северном Кентукки. Мария описала двух новых холостяков в Taft: меня и того парня. Я был «тихоней». Сара была умной, живой и любила компанейских людей. Основываясь на описаниях, Сара явно предпочла холостяка номер два. «Но я возьму первого, кто освободится».

Я сделал так, чтобы это был я. Мы втроем – Мария, Сара и я – встретились за ланчем. Моей первой мыслью при знакомстве с ней была типичная реакция двадцатишестилетнего парня. Она была великолепна. Обе женщины, обе экстравертки и любительницы поболтать, проговорили все время, пока я слушал. Уверен, я пялился на Сару, прикованный ее красивыми ярко-голубыми глазами. В ней было столько жизни, она буквально светилась. Она была очаровательной и общительной и, казалось, видела в каждом все самое лучшее – все то, чем я хотел бы быть, но не был. Сомневаюсь, что я сказал больше пары предложений, но надеялся, что излучаю ауру привлекательной загадочности. Может, и нет.

После того ланча Сара не сидела у телефона в ожидании моего звонка, но по крайней мере не отказалась, когда я пригласил ее на ужин и в кино. Мы высидели «Мыс страха», и только позже она призналась, что на самом деле не любит ходить в кино. Сейчас она говорит, что за ужином я говорил о своей сестре и родителях «с теплотой», и это заставило ее не обращать внимания на мою неловкость. А неловкости было много. Насколько же бестактным я мог быть? В тот вечер, когда я решил сделать предложение, у нее началась дикая мигрень. Я зашел проведать ее, но она не могла поднять голову с подушки. Она просто лежала в темноте. Единственное, что она смогла сделать, – попросить меня сходить за обезболивающим. Я решил, что это мой шанс, и положил кольцо в пузырек с лекарством. Я включил свет, чтобы она увидела кольцо, когда откроет пузырек. Она сказала что-то вроде: «Мне очень нравится. А теперь выключи свет и уходи». Но каким-то образом она смогла разглядеть за моими промахами мое лучшее «я», которое сомневаюсь, что могло бы существовать, если бы она не согласилась выйти за меня замуж.