Жадность Дюпонов. Как крупнейшая химическая корпорация отравила мир

Она переехала в мой старый дом, но когда забеременела, мы начали присматриваться: к стенам (наверное, токсичная свинцовая краска, решили мы); к району (много двадцатилетних и почти нет семей) и к привлекательным лесистым, холмистым, доступным по цене районам на другой стороне реки Огайо, в Северном Кентукки, где выросла Сара.

Мы решили, что моя грядущая стабильность и более высокий доход, который я буду получать как партнер, позволят нам не только построить подходящий семейный дом на тех кентуккийских холмах, но и дадут Саре, которая защищала корпорации в делах о компенсациях работникам, возможность отойти от сумасшедшего графика и, по крайней мере на несколько лет, посвятить себя семье.

Каждое утро я заезжал на своем Toyota Celica 1990 года на парковку, заставленную «Бенцами» и «Бимерами», поднимался на лифте на двадцатый этаж и шел по коридорам, украшенным репродукциями современного искусства и масляными портретами давно умерших партнеров. Среди этих партнеров был сын президента Уильяма Говарда Тафта. Основанная в 1898 году, Taft к тому времени, как я начал там работать, считалась средоточием выпускников Лиги плюща со старыми деньгами и впечатляющими семейными связями. Будучи военным ребенком, сменившим полдюжины мест до окончания обычной школы, я все еще привыкал к тому миру, где носят галстуки-бабочки и костюмы из сирсакера, где еще недавно считалось дурным тоном ходить по коридору без пиджака, а визитки считались безвкусицей. Во время учебы на юрфаке я подавал заявку на летнюю стажировку в Taft. Я не прошел дальше первого собеседования. Но после окончания юридической школы в Университете штата Огайо я каким-то образом прошел отбор. Никогда не забуду свой первый день в 1990 году, когда пожилой партнер поприветствовал меня понимающим кивком.

– Гарвард? – спросил он.

– Нет, – ответил я.

– Вирджиния?

– Университет штата Огайо.

– А! – сказал он. – Темная лошадка!

Восемь лет спустя я все еще пытался избавиться от ощущения, что я чужак, стремясь доказать – себе и своим партнерам, – что я достоин быть в Taft. Чего мне не хватало в наградах, я компенсировал высокой переносимостью нудной работы. Меня не смущали кропотливые задачи, часы погружения в мельчайшие детали, которых большинство юристов боялись и избегали. Я всегда был немного помешан на деталях, даже чересчур. Ребенком, задолго до того, как получить права, я был очарован машинами, впитывая все до мелочей: модель, марку, год выпуска. Как ходячая автомобильная энциклопедия, я мог наизусть перечислить, скажем, мелкие отличия между Buick Electra 72-го и 73-го года, и обожал те тысячедетальные наборы моделей машин, где для сборки фар нужны были пинцет и лупа.

Я никогда бы не подумал, что моя одержимость пригодится в качестве адвоката, но она не только оказалась полезной, но и сделала меня невосприимчивым к той скуке, от которой страдают многие начинающие юристы.

Мой характер хорошо подходил для юридической работы, но не очень – для юридического бизнеса. До сих пор вся моя работа была для клиентов других адвокатов. У меня не было собственной клиентской базы. Фактически я никогда не приводил в фирму нового клиента, а это часто один из ключевых показателей успеха в корпоративной фирме вроде Taft. Я боялся светских раутов так же, как большинство мужчин боится ходить по магазинам. Я ненавидел быть тем парнем в арендованном смокинге, попивающим белый зинфандель на каком-нибудь благотворительном гала-вечере и потеющим над вопросом, какой вилкой пользоваться. Это противоречило всей моей натуре – конкурировать с другими адвокатами, выискивающими контакты в толпе. Я был счастлив позволить моим коллегам заниматься приемами и обедами, пока я сидел, не высовываясь, и делал за них черную работу. Я был тем, кого называют «рабочей лошадкой, а не ищейкой».

Я работал в группе экологической практики фирмы, небольшом подразделении с общенациональной практикой и отличной репутацией. Хотя это было случайностью. В последнем семестре юридической школы я записался на факультативный курс по экологическому праву только потому, что тема звучала освежающе приземленно после мозговыносящих абстракций договорного и налогового права. На основе этого, и не более того, когда я увидел, что в Taft есть известная экологическая группа, я попросился туда. Я понятия не имел, чем на самом деле занимается эта группа.

Как я вскоре узнал, большинство наших клиентов были крупными корпорациями, и большая часть моей работы заключалась в работе с разрешениями, нормативными документами и связанными с ними судебными исками. В основном я помогал компаниям избегать нарушения многочисленных экологических законов и правил, регулирующих их отходы. Примерно в то время, когда Эрл нашел меня, я был занят помощью нашим корпоративным клиентам с загрязненными опасными отходами участками, которые очищались в соответствии с федеральным законом о Суперфонде.

Когда я позвонил бабушке, чтобы поблагодарить за рекомендацию, – я не стал упоминать, что закатывал глаза, – она сказала, что у меня более тесная связь с Эрлом, чем я думал. Мальчишкой, в 1976 году, я посещал ферму Грэмов, прямо рядом с землей Теннантов. Я ярко помнил тот визит, счастливое воспоминание. Я даже доил одну из коров, чьи телята, возможно, теперь пили пенящуюся воду, текущую через фермы.

Напалм – один из самых известных продуктов компании DuPont

Две недели спустя я встретил Эрла и его жену Сэнди Теннант в застекленной приемной Taft. Эрл, одетый в джинсы и клетчатую фланелевую рубашку, поднялся с дивана в стиле середины века. Он возвышался надо мной. Его лицо расплылось в благодарной улыбке, и он протянул мозолистую руку. Сэнди, одетая по-воскресному, застенчиво улыбнулась. Я взглянул на четыре или пять картонных коробок, которые они привезли. Эрл не шутил: они были набиты документами, видеокассетами и фотографиями.

Мы поднялись на лифте в комнату Гэмбл, одну из наших больших переговорных на двадцатом этаже, где базировалась вся группа экологической практики. По пути мы столкнулись с Томом Терпом, одним из двух партнеров, руководящих нашей группой, и тем, кто научил меня работе с Суперфондом. Ким Берк был тогда другим партнером в нашей группе, тем, кто научил меня сложному миру экологического разрешения и консультирования по соблюдению требований.

Я безмерно уважал Тома и Кима. Они были щедрыми наставниками, которые демонстрировали и требовали невероятной трудоспособности и безупречно высоких стандартов. Если ближе к вечеру звонил клиент с вопросом, ты работал всю ночь, чтобы ответ был готов с утра пораньше, даже если клиенту он был нужен не прямо сейчас. Смысл был в том, чтобы снова и снова доказывать: мы делаем работу лучше всех и обеспечиваем лучший сервис для клиентов.

Столкнувшись с Томом, я пригласил его присоединиться к нам и с облегчением вздохнул, когда он согласился. Эрл был максимально далек от нашего типичного клиента, и его претензия к тому типу корпоративных клиентов, которых наша фирма обычно защищала, могла завести нас в щекотливую ситуацию. Перспектива того, что Том будет присутствовать на первой встрече, была чрезвычайно обнадеживающей.

Наблюдая, как Эрл и Сэнди осматриваются, я подумал, что и им не помешала бы поддержка. Комната Гэмбл была строгим помещением без окон. Стены цвета слоновой кости были украшены современным искусством, включая подписанный принт Энди Уорхола, который, должно быть, стоил больше, чем вся ферма Эрла. Фотография в рамке мистера Гэмбла, давно умершего партнера, наблюдала за нами со стены, возможно, в ужасе от мысли, что мы вообще рассматриваем такое дело. Мы собрались в одном конце гигантского темного деревянного стола для переговоров и устроились в синих обитых тканью креслах. Как и для всех встреч с клиентами, мы приготовили поднос с прохладительными напитками и кувшин с водой для гостей. Но Эрла и Сэнди не интересовали светские беседы или угощение. Они хотели сразу перейти к делу.

Эрл начал рассказ. Говорил он немного сбивчиво, с хрипотцой. Иногда ему приходилось останавливаться после фразы, словно воздух заканчивался и нужно было перевести дух, прежде чем продолжать. Эта трудность, казалось, ничуть его не смущала. Он пытался сказать то, что должен был сказать, уже долгое время, и больные легкие не могли ему помешать.

Последние два или три года он обзванивал все агентства, какие только мог придумать. Местные инстанции отфутболивали его или игнорировали. Затем он позвонил федералам. Агентство по охране окружающей среды США заявляло, что изучает проблему. Однажды в 1997 году какие-то правительственные люди появились на его ферме и провели несколько дней, расхаживая, отбирая пробы и делая записи, но он не получил от них никакого ответа и не увидел никаких результатов. При нынешних темпах, сказал он, все его стадо вымрет прежде, чем они дадут ему хоть какие-то полезные ответы.

– Никто не хочет вмешиваться, – сказал он.

Он водрузил свои коробки на стол для переговоров и начал доставать то, что хотел мне показать. Мы перебирали стопки фотографий три на пять дюймов с изображением коров и диких животных: рыбы, лягушки, олени – все мертвые. Он сфотографировал трубу, извергающую белую пенящуюся воду в ручей. Я смог разглядеть знак у трубы с логотипом E. I. du Pont de Nemours and Company и словом «выпуск».

Дошла очередь до видео. Эрл вытащил стопки черных кассет VHS с рукописными наклейками, указывающими «Сухой Ручей» и «Ли-Крик», с датами за последние несколько лет. Помощник вкатил тележку с девятнадцатидюймовым портативным цветным телевизором и видеоплеером. Эрл протянул мне первую кассету. Я вставил ее и нажал «воспроизвести».

Зернистые изображения, усыпанные помехами, замелькали на экране. Эрл смонтировал свои любительские съемки в жуткую нарезку самых ярких моментов. Сквозь искаженный звук я слышал его сердитый голос за кадром, объясняющий каждую сцену, пока по экрану, запинаясь, проплывала вереница гротескных образов.

К концу видео я был просто сражен. Это было убедительно. У меня больше не осталось сомнений: здесь творится что-то ужасно неправильное.

Настроение Эрла улучшилось, когда он почувствовал, что кто-то наконец-то слушает – и, что самое важное, мы понимаем. Огонь в его глазах сменился с гнева на надежду.

– Вы можете нам помочь?

Это был очень серьезный вопрос.

После ухода Теннантов мне нужно было многое обдумать. Его негодование и страсть передались и мне: как получилось, что никто другой – адвокаты и правительственные чиновники, к которым он обращался, – не смог распознать такую очевидную проблему? Я видел «Эрин Брокович» и «Гражданский иск». Я знал, что злая, безликая корпорация иногда может быть реальностью. Но я также работал со множеством мужчин и женщин в корпоративных офисах, которые были порядочными, моральными людьми, и меньше всего они хотели бы навредить своим согражданам. Поэтому я не спешил с выводами и не принимал на веру утверждения Эрла о том, что все местные и «на уровне штата» либо работают на DuPont (либо с ней), либо боятся последствий конфликта с ними.

Был еще один элемент, которого не было в тех коробках, но он стал очевиден, пока я слушал Эрла в тот день. Сам Эрл тоже заболевал. Он сказал, что ему трудно дышать после того, как он подходит близко к свалке или ручью, особенно когда «облака пара» от аэратора на одном из прудов свалки нависают над его участком. Он боялся за Сэнди и своих двух маленьких дочерей, Кристал и Эми. Он запретил им подходить к ручью, вдоль которого они когда-то любили гулять и в котором плескались детьми. Но как насчет колодезной воды, которую они пьют? Как насчет воздуха, которым они дышат?

Я хотел помочь ему, без вопросов. Я не был тем адвокатом, который вырос с мечтой быть похожим на Аттикуса Финча, борца за справедливость, защищающего слабых от коррумпированных и сильных. На самом деле я понятия не имел, что такое работа в юридической фирме, пока не пришел в Taft. Я просто хотел профессиональную карьеру, которая могла бы обеспечить хороший заработок.

Но теперь я был здесь, и передо мной сидел человек, отчаянно нуждающийся в моей помощи, умоляющий о ней.

Это был непростой выбор. Решение взяться за это дело могло иметь серьезные последствия. Taft собиралась подавать в суд на компанию того типа, который фирма обычно представляла. Такие новости могут распространяться в отрасли со скоростью лесного пожара. Я не хотел запятнать безупречную репутацию фирмы в деловом сообществе. Может ли принятие дела повредить важным отношениям или отпугнуть будущих клиентов? Неужели я действительно собирался сделать это своим первым делом, приведенным в фирму?

После того как Эрл и Сэнди ушли, забрав свои коробки, мы с Томом задержались в переговорной, чтобы обсудить услышанное. Пионер в области экологического права, Том начал свою карьеру вскоре после создания Агентства по охране окружающей среды в 1970 году. Он участвовал в первых очистках по программе Суперфонд в стране и теперь считался национальным лидером в этой области. Он гораздо лучше понимал риски и то, как этот шаг будет воспринят – нашими партнерами, а также химической промышленностью.

Однако Тома, как и меня, фотографии и видео убедили в том, что творится реальная несправедливость. Его не испугал неортодоксальный характер ситуации. Это было небольшое дело – всего один фермер и его скот. Оно не должно было поднять слишком много шума, чтобы распугать крупную корпоративную рыбу, с которой работала наша фирма.

Не говоря уже о том, что это было правильно.

Кроме того, сказал он, практика время от времени заниматься делами истцов может сделать нас лучшими адвокатами защиты.

Была еще одна проблема. Том сразу же указал, что семья Эрла никак не сможет оплатить наши почасовые ставки. Taft, как и большинство крупных фирм, занимающихся защитой, выставляла счета в несколько сотен долларов в час. Для многих корпораций, которым мы служили, это была просто еще одна статья расходов на ведение бизнеса, которая приносила четкую отдачу от инвестиций. Нашей работой было ограничить ответственность клиента, что само по себе могло быть достаточно, чтобы разорить компанию. Деньги, которые мы экономили компании, избегая штрафов или выигрывая суды, намного превышали наши почасовые гонорары.

Фирмы, представляющие истцов, с другой стороны, работали с клиентами, которые часто не могли позволить себе оплачивать почасовые юридические услуги. Обычно они работали за «гонорар успеха», что означало, что они не получали оплаты до тех пор, пока (или если) не заключали мировое соглашение или не выигрывали процесс. Затем они получали заранее определенный процент – обычно от 20 до 40 процентов – от присужденной клиенту суммы. Это была игра ва-банк. В отличие от адвокатов защиты, которым обычно платили независимо от исхода, адвокаты истцов получали оплату, только если выигрывали. Если они проигрывали, им приходилось покрывать свои расходы. Фирма несла убытки, но истец не становился беднее.

Риск не получить оплату лежал не только на фирме. В практике фирм, специализирующихся на защите, основной валютой являются оплачиваемые часы – время, потраченное на работу в интересах клиентов, которое может быть выставлено клиенту, обеспечивая финансовое благополучие фирмы и оправдывая существование конкретного юриста. Во многих крупных фирмах, занимающихся защитой, адекватным показателем считалось около 1800–2000 оплачиваемых часов в год. Юристы, которые набирали намного меньше, рисковали не только не получить прибавку (или даже лишиться части зарплаты), но и потенциально пустить под откос всю свою карьеру, если это не исправить быстро.

Поэтому я немного сглотнул, когда Том согласился, что Taft будет представлять Теннантов за гонорар успеха, и что я буду партнером, ответственным за это дело и выставление счетов. Это казалось довольно простым: я изучу разрешения, определю, какие химикаты попадают на свалку, и выясню, какие лимиты превышены, точно так же, как я успешно делал это в своей работе по корпоративной защите. Я просто добавлю это дело ко всем остальным, над которыми уже работал для Тома и Кима. Мы исходили из того, что иск Теннантов не займет много времени и не потребует больших затрат моего времени, и это будет хороший шанс приобрести собственного клиента по вопросам, с которыми я могу справиться сам. Подозреваю, Том думал, что это не будет большой авантюрой с точки зрения ресурсов фирмы, поскольку шансы, что я приведу какие-то крупные новые корпоративные счета, были невелики. Может быть, он видел в этом способ вытащить меня из моей скорлупы.

Глава третья

Паркесберг

8 июня 1999 года

Паркерсберг, Западная Вирджиния

Восемь месяцев спустя после визита Эрла я надел костюм для встречи с клиентом и сел за руль своего маленького Celica, чтобы отправиться в Западную Вирджинию. Я хотел своими глазами увидеть местность, надеясь, что она даст какую-то очевидную подсказку, которая приведет меня к источнику проблем. Пока что я нашел немного.

После всех этих месяцев работы над делом это было убийственное признание. Я отправлял запросы по Закону о свободе информации во все соответствующие агентства, изучая тысячи полученных документов, касающихся разрешений и эксплуатации свалки – и все это одновременно с работой над делами Суперфонда с Томом и нормативной работой с Кимом. В соответствии с требованиями, DuPont регулярно отправляла правительству отчеты о тестах воды, вытекающей со свалки, но отчеты не показывали ничего, что могло бы объяснить то, что Эрл видел у своих коров. Я ходил в нашу экологическую библиотеку – громкое название для комнатушки размером с чулан на двадцатом этаже, заставленной справочниками по экологии, – и просматривал тома по различным химикатам в поисках тех, что могли бы вызвать пену, которую Эрл нашел в Сухом Ручье. Я не находил совпадений.

За всю мою работу в фирме мне всегда удавалось копать и находить иголку в стоге сена, поэтому Том и Ким давали мне достаточно положительные отзывы, чтобы оправдать мое назначение партнером, даже если я еще не привел ни одного своего клиента. Впервые, и с первым клиентом, которого я привел в фирму, никаких иголок не появлялось. Поэтому я копал еще усерднее, добавляя часы к моему и без того длинному рабочему дню. Обычно я приходил около 8:30 шесть дней в неделю и оставался по крайней мере до 6:00 или 6:30. Теперь я задерживался до 10:00 или 11:00.

Применение промышленных гербицидов во время Войны во Вьетнаме

Шли дни, Эрл звонил по нескольку раз в неделю, желая знать, что я нашел и сколько уже выяснил. Я чувствовал его растущее разочарование, когда ответ был всегда один и тот же: я все еще изучаю документы. «Давай подождем и посмотрим, что скажут остальные правительственные документы», – говорил я ему. Это едва ли удовлетворяло его. Годами он имел дело с «этими людьми» – властями штата, Агентством по охране окружающей среды и, главное, DuPont, – и не верил ни единому их слову. Я понимал его чувства, но полагался на науку: будут взяты пробы, проведены тесты, и любая проблема выявится.

Все звонки заканчивались одинаково: Эрл вешал трубку, явно недовольный – как ходом дела, так и мной лично. У меня никогда раньше не было недовольного клиента, и это тяготило меня.

Не найдя ничего полезного через обычные каналы, я составил официальную жалобу для возбуждения иска против DuPont, что позволило бы нам начать процесс судебного раскрытия доказательств – единственный способ, который я мог придумать, чтобы точно определить проблемные химикаты. Только DuPont точно знала, какие химикаты находятся на свалке Драй-Ран, и они, вероятно, были единственными, кто знал о токсическом воздействии этих веществ. DuPont проводила обширные внутренние токсикологические испытания, что не было редкостью. Крупные химические компании, такие как DuPont, часто знали о токсическом воздействии своих химикатов больше, чем регулирующие органы.

Представление моего юридического плана Теннантам было бы хорошей возможностью встретиться со всей семьей, осмотреть ферму и показать себя, напомнив им, что я действительно на их стороне. Как только они подпишут официальные бумаги, я подам жалобу в суд, и судебный процесс официально начнется.