Вывод лежал на поверхности: пытаясь исцелить Шута при помощи Силы, я заполучил те же раны, что и у него. Вспомнив еще кое-что, я задрал рубашку на животе. И точно, на тех самых местах, где я заставил закрыться раны Шута, которые сам и нанес, у меня появились красные полосы. Я осторожно ткнул в одну из них пальцем и скривился – было не то чтобы больно, но неприятно. Мысли мои неслись вскачь в поисках объяснения. Получается, что, пытаясь поделиться с Шутом здоровьем, я добился того, что он поделился со мной своими ранами? А его раны теперь закрываются за счет того, что у меня открылись такие же?
Я одернул рубашку, подбросил в камин еще дров, подобрал камзол с множеством пуговиц и побрел вниз, в свою старую комнату. Оставалось надеяться, что разгадка отыщется в одном из манускриптов, которые обещал мне Чейд. А до тех пор лучше помалкивать о моих неприятностях, иначе Чейд непременно захочет провести уйму опытов с моим участием, что было бы очень некстати.
Когда я спустился в комнату и закрыл за собой потайную дверь, она слилась со стеной. Выглянув сквозь щелку между ставнями, я убедился, что поздний зимний рассвет уже не за горами. Я добавил полено в почти догоревшее пламя в камине, бросил свой роскошный, но потерявший всякий вид наряд на стул, переоделся в удобную и теплую шерстяную ночную рубашку лорда Фелдспара и подошел к кровати, в которой спал в детские годы. Слипающимися глазами я оглядел комнату. Вон та трещина в штукатурке всегда напоминала мне медвежью морду. А ту царапину на потолке оставил я, когда отрабатывал удар боевым топором и не удержал его. Гобелен с королем Вайздомом и Элдерлингами заменили на другой, с изображением двух дерущихся оленей. Новый мне нравился больше.
Я глубоко вздохнул и лег в постель. Дом. После всех долгих лет это место по-прежнему оставалось для меня домом. И я провалился в сон под защитой надежных стен Оленьего замка.
Глава 5. Обмен сущностями
Я свернулся клубком в теплом и уютном логове. Я в безопасности. Я устал, и если резко пошевелиться, то дают о себе знать укусы на спине и шее. Но пока я лежу тихо, все хорошо.
Где-то далеко охотится волк. Волк-одиночка. Он издает противные придушенные звуки, полные отчаяния. Совсем не похоже на громкий вой волка, призывающего свою стаю. Одиночка отчаянно взвизгивает и коротко подвывает. Так воет хищник, который чувствует, что его жертва вот-вот ускользнет. Лучше бы он охотился молча. Лучше бы поберег дыхание для бега.
Он так далеко. Я сворачиваюсь плотнее в своем теплом логове. Я сыт и могу ничего не бояться, пока я здесь. Мне смутно жаль волка-одиночку. Я снова слышу его отрывистое подвывание и представляю, как холодный воздух царапает ему глотку, как волк скачет по глубокому снегу, вытягиваясь в прыжке, бросая свое тело сквозь ночь. Я хорошо помню, каково это, и на одно мучительное мгновение я сам становлюсь этим волком.
«Брат, брат, приди ко мне, давай охотиться вместе!» – умоляет он.
Он так далеко, что больше ничего я не могу разобрать.
Но я лежу в тепле, сытый и усталый. Я проваливаюсь глубже в сон.
Я проснулся спустя целую вечность с тех пор, как в последний раз охотился с волком. Некоторое время я лежал неподвижно, ощущая смутную тревогу: что меня разбудило? На кого нужно охотиться? Но потом мои ноздри уловили запах жареного бекона, горячих ореховых кексов и терпкого, бодрящего чая. Тут я мгновенно проснулся окончательно и сел в постели. Получается, Эш вошел, поставил поднос, разгреб угли в камине, подбросил дров, забрал мою грязную рубашку – и все это так тихо, что я даже не проснулся? При этой мысли меня пробрала дрожь. Когда я успел так расслабиться, чтобы не почувствовать, как кто-то входит в комнату? Такая безмятежность может дорого мне обойтись.
Ощупав спину, я обнаружил, что раны заживают, но кусачая шерстяная рубашка немного присохла к ним. Стиснув зубы, я отодрал ее, продолжая ругать себя за то, что так крепко спал. Ну ладно. Я просто слишком плотно поел, слишком много выпил и переутомился, исцеляя Силой, – тут кто угодно потеряет бдительность. Однако меня все равно грызла досада. Интересно, Эш доложит об этом Чейду? А старик, наверное, похвалит его… Может, они даже посмеются вместе…
Я встал, осторожно потянулся и велел себе отбросить детские обиды. Эш принес мне завтрак, а я и не заметил, только и всего. Глупо было бы просыпаться ради такого.
Я не думал, что сильно проголодаюсь к утру после вчерашнего пира, но стоило мне сесть за стол, как захотелось есть. Быстро управившись с завтраком, я решил проведать Шута, а потом еще немного поспать. Попытки приложить Силу для исцеления вымотали меня куда больше, чем любая другая работа, какую мне доводилось делать в последнее время. Интересно, Шут чувствует такое же изнеможение?
Закрыв на засов обычную дверь, я воспользовался потайной и двинулся вверх по лестнице, обратно в мир, освещенный лишь пламенем свечей и очага. На верхней площадке я постоял, прислушиваясь. Гудело пламя, что-то побулькивало в котелке, ровно дышал Шут. Войдя, я увидел, что все следы вчерашнего вечера убраны, только на дальнем конце стола Чейда приготовлены свежие бинты и баночки с мазями и болеутоляющими снадобьями. Там же были и четыре манускрипта. Чейд всегда выполнял свои обещания.
Я постоял у постели Шута, разглядывая его. Он лежал на животе, приоткрыв рот. Лорд Голден был настоящим красавцем. С чувством утраты я вспоминал точеные черты его лица, его длинные золотые волосы и янтарного цвета глаза. Теперь его щеки избороздили шрамы, кожа вокруг глаз набрякла. От роскошной шевелюры мало что осталось: короткие, ломкие, как солома, пряди. Лорда Голдена больше не было. Но мой друг был со мной.
– Шут? – тихонько окликнул я.
Он то ли вскрикнул, то ли застонал, резко открыв слепые глаза, и выставил перед собой руку, защищаясь.
– Это всего лишь я. Как ты себя чувствуешь?
Он хотел ответить, но сильно закашлялся. Отдышавшись, Шут хрипло проговорил:
– Лучше. Кажется. Где-то болит меньше, где-то по-прежнему сильно, так что я даже не уверен, правда ли мне полегчало, или я просто привык к боли и меньше ее чувствую.
– Есть хочешь?
– Немного. Фитц, я не помню, чем закончился вчерашний вечер. Мы сидели за столом и говорили, а потом я вдруг проснулся в кровати. – Он осторожно протянул руку и нащупал полотно на пояснице. – Что это?
– У тебя на спине лопнул нарыв. Ты потерял сознание, и, пока ты ничего не чувствовал, я промыл и перевязал рану. А заодно и еще несколько таких же.
– Они болят уже меньше. И их не так распирает изнутри, – признал он. Мне было больно смотреть, как он осторожно сползает на край кровати и встает, стараясь делать как можно меньше движений. – Ты не мог бы накрыть на стол? – тихо попросил Шут, и я понял, что он просит меня отвернуться, пока он приведет себя в порядок.
Под дребезжащей крышкой котелка оказался слой белых клецок на густом рагу из оленины и корнеплодов. Я узнал любимое блюдо Кетриккен. Неужели она лично выбирает, чем кормить Шута? Это было бы очень на нее похоже.
К тому времени, когда я накрыл на стол, Шут уже ковылял к своему креслу. Он двигался увереннее, чем накануне. Пусть он все еще ступал маленькими шаркающими шагами, опасаясь споткнуться, и ощупывал воздух перед собой дрожащей рукой, но моя помощь ему уже не требовалась. Он нашел кресло и опустился в него, стараясь не прислоняться к спинке. Пока его рука порхала над столом в поисках приборов, я тихо сказал:
– Когда поешь, хорошо бы обработать твои раны.
– Вряд ли тебе от этого будет так уж хорошо, да и мне оно вряд ли доставит удовольствие, но я уже не могу позволить себе отвергать такие предложения.
Его слова упали, словно камни в озеро молчания.
– Это верно, – сказал я. – Твоя жизнь по-прежнему висит на волоске, Шут.
Он улыбнулся. Улыбка больше не красила его – шрамы на лице сложились в гримасу.
– Если бы на кону стояла только моя жизнь, старый друг, я бы уже давно лег на обочине и помер.
Я ждал. Шут начал есть.
– Месть? – тихо спросил я. – Месть – не то, от чего стоит отталкиваться. Месть не отменит того, что с тобой сделали. Не восстановит разрушенного. – Я вернулся мысленно к тому, что было со мной много лет назад. Мне не очень хотелось делиться этим даже с Шутом, поэтому я говорил медленно, преодолевая сопротивление в себе. – Однажды я пил всю ночь, ворчал и кричал на тех, кто не мог меня слышать. – Я сглотнул тугой ком в горле. – А потом понял, что нельзя вернуться во времени назад и исправить то, что сделали с моей жизнью. Невозможно исцелить разбитое сердце. И простить тех, кто его разбил.
– Это совсем другое дело, Фитц. Молли и Баррич не хотели тебе зла. Они думали, что ты умер. А им надо было жить дальше.
Он откусил кусок клецки и тщательно прожевал. Отпил немного золотистого вина, прокашлялся.
– Как только корабль отошел достаточно далеко от берега, матросы сделали именно то, чего я опасался. Они забрали все, что показалось им ценным из нашего имущества. Прилкоп потерял все маленькие кубики из камня памяти, который так старательно отбирал. Матросы понятия не имели, зачем они нужны. Большинство из них не могло слышать песни и истории, запечатленные в кубиках, а те, кто мог, боялись этих голосов. Капитан приказал выбросить все за борт. А потом нас заставили трудиться, как рабов. Они и собирались продать нас в рабство, как только доберутся до ближайшего рынка.
Я слушал молча, не шевелясь. Обычно Шут был неразговорчив, но сегодня слова так и лились с его губ. Может быть, он мысленно составлял этот рассказ, когда был один. А может, из-за слепоты чувствовал себя более одиноким и ему хотелось поделиться своими переживаниями?
– Я был в отчаянии. Прилкоп, насколько я мог видеть, крепнул день ото дня, тяжелый труд шел ему на пользу. Но я лишь недавно умер и воскрес. И теперь стремительно терял силы. Ночью, ежась от холода на палубе, открытой ветрам и дождю, я смотрел на звезды и утешался тем, что мы плывем в нужном направлении. «Мы не похожи на Белых Пророков, – говорил я себе, – но стоит нам сойти на берег, люди увидят, кто мы такие на самом деле. Надо только потерпеть».
Он отпил еще вина. Я замер, ожидая продолжения. Шут немного поел, потом наконец заговорил снова:
– И вот мы приплыли. Прилкоп оказался почти прав. Едва мы прибыли в порт, его купили с торгов, а я… – Он умолк. – Ох, Фитц, этот рассказ так выматывает меня. Я не хочу вспоминать. Плохое время. Но Прилкопу удалось найти кого-то, кто ему поверил, и не так уж много дней спустя он вернулся за мной. Они выкупили меня по дешевке, и его покровитель помог нам с Прилкопом добраться туда, куда мы так стремились. В Клеррес и нашу школу.
Он пригубил вино. Я гадал, о чем он умолчал. Что могло произойти с ним такого ужасного, если Шут даже не хотел это лишний раз вспоминать?
Он будто прочел мои мысли:
– Лучше я закончу историю побыстрее. Нет сил вдаваться в подробности. Мы прибыли в Клеррес и, когда наступил отлив, переправились на Белый остров. Наш покровитель помог нам добраться до самых ворот школы. Слуги, которые открыли нам, остолбенели: они сразу поняли, кто перед ними. Нашего покровителя поблагодарили и вознаградили, а нас поспешно провели внутрь. Дежурным Слугой был сопоставитель Пьерек. Слуги проводили нас в Зал Записей и долго рылись в свитках и летописях, пока не нашли упоминания о Прилкопе. – Шут медленно покачал головой, словно заново переживая удивление. – Они пытались выяснить, сколько ему лет, но не смогли. Он был стар, Фитц, очень-очень стар – Белый Пророк, переживший свое время, время, когда он мог что-то изменить. Они были поражены. Но еще больше Слуги поразились, когда узнали, кто такой я.
Он слепо гонял еду по тарелке. Нашел и съел кусок клецки, затем ломоть оленины. Я думал, он нарочно растягивает паузу, чтобы усилить впечатление. Мне было не жаль подыграть ему.
– Я был Белым Пророком, которого они отвергли. Мальчиком, которому сказали, что он ошибся, что у нашего времени уже есть Белая Пророчица, отправившаяся на север, чтобы вызвать нужные перемены. – Шут вдруг шумно уронил ложку в тарелку. – Фитц, когда-то ты называл меня дураком, но я оказался еще хуже. Я был идиотом, бессмысленным, безмозглым… – Он сцепил пальцы и грохнул руками о стол, не в силах совладать со своим гневом. – Как мне могло прийти в голову, что они встретят меня иначе, чем с ужасом? После всех лет, что они держали меня в школе, запирали на замок, опаивали снадобьями, чтобы я преподносил им более ясные вещие сны… После того, как они долгие часы накалывали мне ее зловещие татуировки, чтобы я перестал быть Белым! После того, как они столько раз показывали мне десятки, сотни предсказаний, пытаясь убедить, что я не тот, кем твердо себя считал! Как после всего этого я мог вернуться туда в уверенности, что они охотно признают свою неправоту? С чего я взял, что обрадуются мне, увидев, как чудовищно ошибались?
Он начал всхлипывать, еще когда говорил, и наконец разрыдался. Слезы текли из его слепых глаз, прокладывая извилистые русла среди шрамов на щеках. Отстраненный наблюдатель во мне заметил, что сегодня слезы чище и прозрачнее, чем накануне, и задался вопросом, не означает ли это, что мне удалось снять какое-то воспаление. Другой я, не настолько безумный, тем временем ласково говорил:
– Шут! Шут, все хорошо. Ты здесь, со мной. Они больше не смогут сделать тебе больно. Ты в безопасности. О, Шут, здесь тебе ничего не грозит. Здесь ты – Любимый.