– Не могу выразить, как горько мне это слышать, – проговорила она сдавленным голосом.
– Я понимаю.
– Если ли надежда, что Сила?..
Я и сам хотел бы это знать.
– Не могу сказать. Он очень слаб. Если в попытке вернуть ему зрение мы слишком истощим его, он может умереть. Надо действовать очень осторожно. Сейчас он спит и ест вдоволь, набирается сил, и его здоровье уже пошло на поправку. Когда он окрепнет, можно будет попытаться его исцелить.
Она резко, с силой кивнула:
– Да, прошу тебя! Но, Фитц, что произошло? Зачем кому-то понадобилось так мучить его?
– Они думали, он пытается что-то утаить от них.
– Но что?
Я молчал, не в силах решить, стоит ли быть с ней до конца откровенным.
Кетриккен снова обратила лицо ко мне. Слезы редко добавляют женщинам красоты. Ее нос и глаза были красными, голос звучал хрипло.
– Фитц, я имею право знать. Перестань изображать лорда Чейда. Что за тайну он хранил так преданно, что вытерпел такие муки?
Я уставился себе под ноги, сгорая от стыда. Она действительно имела право.
– Шут не хранил никакой тайны. Ему нечего было ответить своим мучителям. Они допытывались, где его сын. Мне он сказал, что и не подозревал ни о каком сыне.
– Сын… – Странное выражение промелькнуло на лице Кетриккен, словно она не могла решить, плакать ей или смеяться. – Означает ли это, что ты наконец-то разрешил загадку, которой когда-то озадачилась Старлинг? Выходит, Шут все-таки мужчина?
– Он тот, кто он есть. Очень скрытный человек.
Она посмотрела на меня, чуть склонив голову к плечу:
– Ну, если бы Шут родил ребенка, он бы это точно запомнил. Значит, он все-таки стал отцом, а не матерью.
Я чуть было не сказал, что стать отцом тоже можно по-разному. В голове у меня вихрем пронеслось воспоминание о том, как Верити позаимствовал мое тело, чтобы лечь с Кетриккен и зачать наследника, а сам я провел ночь в его старческом естестве. Но я прикусил язык и отвел глаза.
– Я приду повидаться с ним, – тихо сказала Кетриккен.
Я с облегчением кивнул. Кто-то постучал в дверь.
– Мне пора, – сказал я. – Должно быть, следующий гость уже заждался.
– Нет, останься. Следующий гость пришел не только ко мне, но и к тебе.
Я не слишком удивился, когда девочка-паж провела в зал Уэба. Он остановился у дверей, а две юные служанки, обойдя его, внесли подносы с закусками. Пока они расставляли блюда и приборы на низком столике, мы молча смотрели друг на друга. Уэб нахмурился было, увидев мой наряд, – теперь-то он понял, почему гость, виденный мельком на празднике, показался ему знакомым. Ему было не впервой видеть меня под чужой личиной. Пока он привыкал к моему облику, я, со своей стороны, рассматривал его.
Уэб сильно изменился со времени нашей последней встречи. Много лет назад умерла его чайка, Рииск, и он долгое время оставался один, не спеша обзаводиться новым побратимом в Даре. Потеря оставила на нем глубокий след. Когда умер мой волк, мне казалось, что я лишился половины своей сущности. И в теле, и в душе образовалась зияющая пустота. И ту же пустоту я чувствовал в Уэбе, когда они со Свифтом, братом Неттл, приезжали навестить нас с Молли в Ивовом Лесу. Птичий блеск исчез из его глаз, Уэб ходил, словно придавленный к земле. За считаные месяцы он постарел на несколько лет.
Но сейчас он вошел, расправив плечи, и его взгляд заметался по залу, подмечая каждую мелочь. Перемена была явно к лучшему, Уэб словно вновь почувствовал, что значит быть молодым. Я невольно улыбнулся и спросил вместо приветствия:
– Кто она?
Уэб встретился со мной взглядом:
– Не она, а он. Его зовут Соар, он почти совсем еще птенец. Пустельга.
– Пустельга – хищник. Должно быть, непривычно для тебя.
Он покачал головой и ответил с той гордостью, с какой родители рассказывают о своих чадах:
– Нам обоим еще предстоит многому научиться друг у друга. Мы вместе всего несколько месяцев. Я словно начал новую жизнь, Фитц. Его зоркие глаза! А аппетит! А охотничий азарт! – И Уэб громко рассмеялся.
Я видел, что у него едва дух не перехватывает от восторга. Пусть в его волосах прибавилось седины, а на лице – морщин, его смех был юношеским.
На миг я позавидовал ему. Я еще помнил, какое это бесшабашное счастье, когда у тебя появляется новый зверь-побратим. Еще ребенком я без колебаний открыл свою душу щенку по кличке Востронос и провел то лето, воспринимая мир обостренными чувствами молодого пса. Потом был Кузнечик, щенок, с которым я связал себя узами Дара вопреки строгому запрету Баррича и здравому смыслу. Он умер, защищая моего друга. Оба этих пса были мне ближайшими товарищами, но лишь Ночной Волк по-настоящему проник в мою душу, окутал ее своей. Мы вместе охотились и вместе убивали – зверей на охоте, людей в бою. Он научил меня превозмогать как охотничий азарт, так и боль, разделенную с жертвой.
Стоило мне вспомнить о Ночном Волке, и зависти как не бывало. Никто не заменит мне его. Разве может появиться в моей жизни женщина, которая будет значить для меня столько же, сколько значила Молли? Разве сможет кто-нибудь стать мне другом, который будет знать меня так же близко, как знает Шут? Нет. Такое случается только раз в жизни.
– Рад за тебя, Уэб, – сказал я, когда ко мне вернулся дар речи. – Ты прямо стал другим человеком.
– Я и есть другой. И я сопереживаю твоему горю не меньше, чем ты – моему счастью. Как печально, что рядом с тобой не было побратима, чтобы разделить горечь потери.
Что тут скажешь?
– Спасибо, – тихо ответил я. – Это было тяжело.
Кетриккен не вмешивалась в наш разговор, но и не сводила с меня пытливых глаз. Мастер Дара опустился на подушку возле стола. Широко улыбнувшись бывшей королеве, он стал с интересом разглядывать кушанья.
Кетриккен улыбнулась в ответ:
– Прошу вас, давайте без церемоний. Чувствуйте себя как дома, друзья мои. Мне радостно видеть, как Уэб воспрянул духом. Жаль, ты пока не знаком с Соаром, Фитц. Я не утверждаю, что он заставит тебя задуматься о новом побратиме, но я после встречи с ним задумалась о собственном добровольном одиночестве. – Она сдержанно покачала головой. – Глядя, как ты страдаешь после гибели Ночного Волка, я говорила себе, что ни за что не хотела бы пережить подобную боль. И когда Уэб потерял Рииск, я уверилась, что эта доля не для меня. Я не смогла бы связать свое сердце с птицей или зверем, зная, что рано или поздно родная душа уйдет, а мне придется жить дальше. – Кетриккен говорила, глядя, как Уэб наливает нам чай, потом подняла глаза на меня. – Но теперь я вижу, как счастлив Уэб с Соаром, и думаю… Я так долго была одна. Годы идут, я не молодею. Неужели я сойду в могилу, сожалея, что так и не испробовала магию, живущую во мне?
Она умолкла, и между нами повисло молчание. Когда Кетриккен посмотрела мне прямо в глаза, я прочел в ее лице потаенную, перегоревшую уже обиду.
– Да, я Одаренная. И ты знал об этом, Фитц. Разве нет? Ты знал еще задолго до того, как я сама заподозрила у себя Дар. И ты знал, что это от меня Дьютифул унаследовал Дар, из-за которого в юности подвергся такой опасности.
Я заговорил, тщательно подбирая слова:
– Госпожа, по моему разумению, ваш сын мог унаследовать Дар как от вас, так и от отца. Да и так ли это важно, от кого он получил способности к этой магии? Даже в наши дни быть Одаренным может означать…
– Для меня это было важно, – глухо сказала она. – И важно по сей день. Это означает, что мне не мерещилось тогда, когда мы жили в горах… Что я и впрямь слышала Ночного Волка и могла говорить с ним. Если бы я знала, я бы дала ему понять, как много значила для меня его дружба…
– Он знал, – перебил я, бросившись в омут головой. – Не волнуйтесь, он все понимал.
Кетриккен глубоко вздохнула, едва сдерживая охватившие ее чувства. Лишь воспитание, полученное в Горном Королевстве, не позволило ей выругать меня на чем свет стоит.
Она тихо сказала: