Он негромко крякнул, повернулся и отвесил мне затрещину. Вряд ли он вложил в этот удар все силы – большая часть усилий уходила у него на то, чтобы удерживать Шун. Однако мне многого и не требовалось. Меня отбросило назад, в глубокий сугроб. Ударом мне вышибло воздух из легких, но я чувствовала скорее негодование, чем боль. Он оскорбил меня. Хватая воздух ртом и кашляя, я ворочалась в снегу, пока наконец не сумела встать на четвереньки. Преодолевая боль в груди, я вдохнула побольше воздуха и выкрикнула слова, которые мне самой казались почти бессмыслицей, но ничего более угрожающего я придумать не могла:
– Не трожь ее, или я убью себя!
Насильник и ухом не повел, зато со стороны спутников полной женщины раздались возмущенные крики. Она громко обратилась к ним на незнакомом мне языке, и бледнолицые чужаки вдруг толпой бросились к нам. Трое схватили меня, поставили на ноги и принялись отряхивать снег так усердно, словно выбивали ковер от пыли. Оттолкнув их, я поковыляла к Шун. Мне не было видно, что с ней, все заслонили дерущиеся. Вырываясь из рук своих помощников, я кричала:
– Шун! Спасайте Шун, а не меня! Шун!
Дерущаяся куча-мала пронеслась по Шун и откатилась дальше. Бледные не очень-то умели сражаться, зато их было много, а насильник один. Из кучи то и дело раздавались звучные удары кулаков и крики боли, и после один из спутников толстушки выбирался из драки, зажимая разбитый нос или прижимая руки к животу. Но они навалились на красавчика все вместе, прижали к заснеженной земле, не давая встать.
Кто-то крикнул:
– Осторожно! Он кусается! – И куча-мала на насильнике тревожно зашевелилась.
А пока они сражались, я брела по глубокому снегу вперед, падая и поднимаясь снова. Наконец я выбралась на утоптанный снег и упала на колени возле распростертой на нем Шун.
– Живи, – всхлипывала я. – Живи…
Но нет. Я не чувствовала в ней ничего. И лишь когда я коснулась ее щеки, блестящие глаза Шун моргнули. Она посмотрела на меня, не узнавая, и стала вскрикивать, коротко и резко, как испуганная наседка.
– Шун! Не бойся! С тобой все будет хорошо! Я буду защищать тебя!
Я и сама слышала, как нелепо звучат мои заверения. Я попыталась прикрыть ей грудь, взялась за обрывки корсажа, украшенного кружевом, и снег с моих меховых рукавиц посыпался на ее голую кожу. Шун вскрикнула и резко села, прикрывая грудь остатками корсажа. Она опустила взгляд на разорванную ткань и сказала убитым голосом:
– Это было самое лучшее и дорогое платье. Самое красивое.
Она расплакалась. Плечи ее содрогались от ужасных рыданий, но глаза оставались сухими.
– Оно и сейчас самое красивое, – утешала я ее. – И ты тоже.
Я хотела погладить ее, чтобы успокоить, но спохватилась, что меховые рукавицы до сих пор облеплены снегом, и попыталась снять их. Не тут-то было – они оказались пристегнуты к рукавам шубы.
Позади нас толстуха говорила с поверженным насильником:
– Нет, ты ее не получишь. Ты слышал, что сказал шейзим. Он ценит ее жизнь выше своей. Ее нельзя трогать, иначе он навредит себе.
Обернувшись к ним, я увидела, что толстушка расталкивает своих подопечных и те постепенно встают и отходят, высвобождая насильника. Тот в ответ только ругался. Язык был мне незнаком, но я и так чувствовала его злость. Красавчик встал на ноги, и бледные попятились от него, сошли с утоптанной площадки и увязли в снегу. У двух из них были в кровь разбиты носы. Насильник сплюнул в снег, снова выругался и размашистым шагом ушел в темноту. Я услышала, как он зло прикрикнул на кого-то, потом тяжело топнула испуганная лошадь – и застучали копыта, как будто он бросил коня с места в галоп.
Я отчаялась стащить рукавицы и опустилась на корточки рядом с Шун. Мне хотелось поговорить с ней, но я не знала, что сказать. Не лгать же снова, что теперь все будет хорошо. Ни с кем из нас уже не будет все хорошо. Она съежилась в комочек, стараясь сделаться как можно меньше – подтянула колени к груди и низко опустила голову.
– Шейзим. – Полная женщина присела на корточки напротив меня. Я старалась не смотреть на нее. – Шейзим, – повторила она, коснувшись меня. – Эта женщина важна для тебя, да? Ты видел ее? Видел, как она делала нечто важное? Она нужна тебе, без нее никак? – Она положила руку на шею Шун – словно собаке на загривок. Шун съежилась еще больше, пытаясь избежать прикосновения. – Тебе нужно, чтобы она всегда была рядом, да?
Мой разум впитал слова, как до этого снег впитал кровь Фитца Виджиланта. Слова проникали в меня, оставляя пустоты. От моего ответа зависело очень многое. Чего ждет от меня эта женщина? Что мне сказать, чтобы она оставила Шун в живых?
Я по-прежнему не смотрела на нее.
– Шун нужна мне. И важна. – Я обвела рукой пленников и сердито крикнула: – Они все мне нужны! Все важны!
– Ну конечно. – Она говорила со мной ласково, будто с маленьким ребенком.
Тут я вдруг поняла, что, возможно, эта женщина думает, будто я куда младше, чем на самом деле. Можно ли это как-то обернуть нам на пользу?
Пока я лихорадочно строила планы, женщина продолжала:
– Все нужны. И все важны. Но некоторые люди важны особенно. Они создают перемены. Большие перемены. Или маленькие перемены, которые потом повлекут за собой большие. Если знать, как приложить их к делу. – Она присела еще больше, так что ее лицо оказалось ниже моего, и посмотрела мне в глаза снизу вверх. – Ты ведь понимаешь, о чем я, да, шейзим? Ты видел пути и людей на перекрестках, правда?
Я отвернулась. Она взяла меня за подбородок и заставила посмотреть ей в лицо, но я упрямо опустила взгляд, уставившись на ее губы. Она не заставит меня смотреть ей в глаза.
– Шейзим, – произнесла она с мягким упреком. – Посмотри на меня. Скажи, эта женщина важна? По-настоящему важна?
Я понимала, что она имеет в виду. Я увидела это мельком, когда нищий на ярмарке коснулся меня. Бывают люди, подталкивающие перемены. Все люди меняют ход событий, но есть такие, кто, словно огромный валун, перекрывает течение и направляет реку судьбы в новое русло.
Не зная, правда это или ложь, я сказала:
– Она важна. Она очень для меня важна. – И что-то – то ли озарение, то ли хитрость – заставило меня добавить: – Без нее мне не дожить и до десяти лет.
Полная женщина негромко ахнула от испуга.
– Мы возьмем ее с собой! – крикнула она своим приспешникам. – Обращайтесь с ней бережно! Исцелите все ее раны, утешьте ее горе! Смотрите в оба, небелы! Ее жизнь нужно сохранить любой ценой. Нельзя подпускать к ней Хогена – а после того, как сегодня мы сорвали его планы, он возжелает ее сильнее. Он станет упорно добиваться своего, а мы станем противостоять ему с еще большим упорством. Надо поискать в свитках, чем его можно остановить. Кардеф и Реппин, сегодня же вечером поговорите с запоминателями, может, они сумеют подсказать что-то, потому что мне ничего подходящего на ум не идет.
– Позволь сказать, Двалия. – То ли юноша, то ли девушка в сером одеянии склонился перед толстушкой, замерев в этой позе.
– Говори, Кардеф.
Кардеф выпрямился – или выпрямилась:
– Шейзим зовет ее «Шун». В его языке это слово означает «избегать» или «остерегаться опасности». Во многих сновидческих рукописях нас многократно предупреждают не бросать важного в огонь. Если же перевести эти предупреждения на язык шейзима, разве не получится не «Шун огня», но «Шун не в огонь»?
– Кардеф, ты притягиваешь объяснения. Так можно только навредить пророчествам. Остерегайся, остерегайся искажать слова древних, в особенности так грубо, только чтобы блеснуть знаниями перед своими товарищами.
– Лингстра Двалия, я…
– Неужели похоже, что у меня есть время стоять тут и спорить с тобой? Нам нужно покинуть это место до наступления ночи. С каждым мигом промедления растет опасность, что кто-нибудь заметит пламя и явится посмотреть, что произошло. Тогда Виндлайеру придется распределить свое влияние еще шире, и оно ослабеет. Слушайте же и делайте, как я говорю. Усадите шейзима и эту женщину в сани. Сами садитесь на лошадей, но прежде двое из вас пусть помогут Виндлайеру забраться в повозку, он почти обессилел. Мы должны выдвигаться сейчас же.
Раздав указания, она повернулась и сверху вниз посмотрела на меня, по-прежнему сидящую на корточках рядом с Шун.
– Что ж, малыш-шейзим, вот все твои желания и исполнены. А теперь пора садиться отправляться в путь.
– Я не хочу уезжать.
– Однако же ты поедешь с нами. Мы все знаем, что ты поедешь. Ты и сам знаешь. Из этого мгновения, как сказано в хрониках, есть только два пути: на одном ты отправляешься с нами, на другом – умираешь здесь и сейчас. – Женщина говорила со спокойной уверенностью, словно утверждала, что дождя не будет, если небо безоблачно. Она ни на миг не усомнилась в своей правоте, я слышала это по ее голосу.
Однажды мой названый брат Нед долго развлекал меня тем, что касался струн и давал послушать звуки, которые еще долго отдавались в корпусе его лютни. Теперь я испытала нечто подобное – слова женщины пробудили созвучие внутри меня. Она говорила правду, потому-то они все так испугались, когда я пригрозила своей смертью. Сейчас я либо поеду с ними, либо умру. Любые события, которые могли бы повернуть судьбу иначе, с этого мгновения слишком далеки, слишком нереальны, чтобы надеяться на них. И я знала это. Возможно, знала с той самой минуты, как проснулась сегодня утром… Тут я сморгнула и по спине у меня пробежал холодок: происходит ли это все сейчас на самом деле, или я всего лишь вспоминаю сон?
Чьи-то руки выдернули меня из глубокого снега. Вокруг заохали, обнаружив, что мои промокшие носочки покрылись коркой льда. Тот, кто нес меня, говорил что-то успокаивающее, но я не понимала его. Приподняв голову, я увидела, что еще четверо несут Шун. Не то чтобы она была такой тяжелой, что двоим не поднять, просто, когда ее несли, она странно подергивалась, словно ее руки и ноги жили собственной жизнью.
Женщина по имени Двалия уже прошла к саням и стала заново обустраивать гнездо из мехов и одеял. Меня передали ей с рук на руки, и она прижала меня спиной к своему животу, обхватив коленями и обняв за плечи. Мне было неприятно находиться так близко к ней, но я оказалась зажата со всех сторон и не могла двинуться. Шун погрузили в сани, как тюк сена, и навалили сверху одеяла. Как только чужие руки выпустили ее, она перестала дергаться и затихла. Подол разорванной юбки свешивался через борт саней. Казалось, красный язык высунулся наружу и дразнит кого-то.
Кто-то прикрикнул на лошадей, и сани тронулись. Я сидела лицом против движения, поэтому не видела лошадей, только слышала глухой стук копыт по снегу, скрип широких деревянных полозьев и треск пламени, уже почти пожравшего конюшню. Люди Ивового Леса, мои люди, начали заходить обратно в дом. На нас они не смотрели. Мы выехали из круга света от пожара и двинулись по длинной подъездной дороге, ведущей прочь из поместья. Фонари у передка саней раскачивались, пятна света от них плясали, пока мы ехали под сенью заснеженных берез.