Тут туманный человек заговорил, и я поняла, что он тоже с нами в санях.
– Ну вот, дело сделано, – заявил он и протяжно, с удовлетворением вздохнул. Ну точно, мальчишка, убедилась я. И совсем уж мальчишеским голосом добавил: – Наконец-то домой, прочь от этого холода. И прочь от убийства. Лингстра Двалия, я не думал, что прольется так много крови.
Я почувствовала, как женщина позади меня обернулась к нему, сидевшему на облучке рядом с возницей. Она заговорила вполголоса, словно боялась разбудить меня. Но я не спала. Я не осмеливалась нырнуть в сон.
– У нас не было цели убивать кого-то. Однако и возможности обойтись вовсе без крови считай что не было. Приходится использовать те орудия, которые оказываются под рукой, а Эллик полон сожалений и ненависти. Он надеялся в преклонном возрасте почивать на лаврах в богатстве и довольстве, а ему выпала иная судьба. Он лишился и высокого поста, и богатства, и всего, чем мог бы утешиться. И винит в этом весь мир. Он хочет за несколько лет восстановить то, что строил всю жизнь. И потому всегда ведет себя более грубо, жестоко и безжалостно, чем нужно. Он опасен, Виндлайер. Помни об этом. И особенно опасен он для тебя.
– Я не боюсь его, лингстра Двалия.
– И напрасно. – В ее словах прозвучали разом и предостережение, и упрек.
Двалия натянула на нас побольше одеял. Ее прикосновения были мне отвратительны, но я чувствовала себя слишком опустошенной, чтобы воспротивиться и отстраниться. Сани мчались вперед. Я смотрела на наш лес, проносящийся мимо. У меня не хватило духу даже попрощаться со своей землей. Надежды нет. Отец никогда не узнает, кто и куда увез меня. Мои собственные слуги выдали меня захватчикам: стояли и смотрели, как меня похищают, а потом повернулись и пошли в дом. Никто не крикнул, что не позволит забрать меня. Никто не попытался отвоевать меня у чужаков. Что же, я всегда была для них чужой и странной. Они с легким сердцем согласились пожертвовать мной, лишь бы чужаки убрались восвояси, никого больше не убив. И правильно. Хорошо, что никто не стал драться за меня. Жаль, не нашлось способа спасти Шун так, чтобы ее не увезли вместе со мной.
Краем глаза я заметила какое-то движение. В свете раскачивающихся фонарей на санях ветки берез по краям дороги отбрасывали тени, похожие на кованое кружево ворот. Но движение, которое привлекло мое внимание, не было игрой теней. Чья-то черная от крови рука держалась за белый древесный ствол. Бледное лицо с блестящими глазами было обращено ко мне. Я не повернула головы, не вскрикнула, не сбилась с дыхания. Ничем не выдала Персивиранса, который, кутаясь в плащ Элдерлингов, смотрел мне вслед.
Глава 4. Рассказ Шута
Когда попряталось зверье
В лесу, трещит мороз,
Певец стремится к очагу
Согреть озябший нос.
Но по долинам и холмам,
Куда честней людей,
Скользят охотники в снегах,
Пар валит из пастей.
Ведь на охоте завтра нет,
Как жертва ни кружи, —
Кровь хлещет черная на снег,
И смерть питает жизнь.
Нед Счастливое Сердце, «Песня для Ночного Волка и его друга»[2 - Перевод Анастасии Кузнецовой.]
Лестница казалась круче, чем я помнил. Добравшись до своей старой спальни, я вошел со всеми предосторожностями опытного убийцы. Заперев за собой дверь, я подбросил в камин дров и на минуту чуть не поддался искушению завалиться спать. Потом потянул за шнурок, полностью задернув шторы, и осмотрел, как они крепятся к карнизу. Ну точно! Я наконец разглядел то, чего не замечал столько лет. Когда я потянул за шнурок еще раз, не раздалось ни шороха, ни скрипа, – механизм, отпирающий потайную дверь, сработал беззвучно. Только когда я толкнул ее, дверь распахнулась, открыв узкую темную лестницу.
Я взобрался наверх, слегка споткнувшись, когда зацепился остроносой туфлей за ступеньку. Очутившись в старой комнате Чейда, я понял, что Эш успел побывать здесь. Грязные тарелки исчезли, в очаге тихо попыхивал новый котелок. Шут лежал в той же позе, что и днем, и я в тревоге бросился к нему.
– Шут? – ласково окликнул я, склонившись, и вдруг он с криком сел и в панике взмахнул руками, мазнув меня по щеке, а потом заслонился ими.
– Прекратите! Не мучьте меня больше!
– Это я, Фитц. – Я старался говорить спокойно, не выдавая боль, сдавившую мое сердце.
Шут, Шут… Оправишься ли ты когда-нибудь от того, что тебе довелось пережить?
– Прости, – сказал он, тяжело дыша. – Прости меня, Фитц. Когда я был у них… Меня никогда не будили по-доброму. Я стал так бояться сна, что кусал себя, лишь бы не заснуть. Но рано или поздно сон одолевает любого. И когда я засыпал, меня будили, порой всего через несколько мгновений. Маленьким зазубренным клинком. Или раскаленной кочергой. – Гримасу, исказившую его лицо, с трудом можно было назвать улыбкой. – С тех пор я ненавижу запах дыма. – Он снова откинулся на подушку.
Ненависть волной накрыла меня – и отхлынула, оставив лишь пустоту. Я не мог отменить того, что с ним сделали.
Спустя какое-то время Шут повернул голову ко мне и спросил:
– Сейчас день?
Во рту у меня было сухо, в голове – пусто. Я откашлялся, прежде чем сумел ответить:
– Сейчас или очень поздно, или совсем рано – как посмотреть. В прошлый раз мы с тобой разговаривали вскоре после полудня. Ты что, так и спал, пока меня не было?
– Точно не знаю. Порой мне бывает трудно понять. Дай мне немного времени, чтобы прийти в себя, пожалуйста.
– Ну конечно.
Я удалился на другой конец комнаты и устроился там, старательно не обращая внимания на то, как он неуклюже встает и ощупью ковыляет в уборную. Выйдя оттуда, он спросил, не найдется ли тут воды, чтобы умыться.
– На столике у твоей кровати есть кувшин и тазик. Но если хочешь, я могу согреть тебе воды.
– О, горячая вода… – протянул он таким тоном, будто я предложил ему златые горы.
– Сейчас, – сказал я и занялся делом.
Шут тем временем устроился в кресле у очага. Я только диву давался, как быстро он освоился в комнате. Когда я принес теплой воды и полотенце, Шут сразу протянул руки. Должно быть, он отслеживал, что я делаю, на слух, потому и молчал все это время. Я наблюдал, как он умывается, ополаскивает исполосованное шрамами лицо, долго трет глаза, пытаясь смыть с век вязкую слизь… У меня было такое чувство, будто я подглядываю за ним. После умывания веки Шута стали чистыми, но красными по краям.
Я спросил без обиняков:
– Что они сделали с твоими глазами?
Шут отложил полотенце в таз и, сложив перед собой искалеченные руки, стал гладить опухшие суставы. Он молчал, а я тем временем убрал таз со стола. Ясно. Значит, еще рано начинать этот разговор.
– Есть хочешь?
– Разве пора ужинать? Или завтракать?
– Если ты голоден, значит пора. Я-то уже наелся до отвала. И возможно, выпил больше, чем следовало.
Его следующие слова потрясли меня.
– У тебя правда есть еще одна дочь, кроме Неттл?
– Да. – Я опустился в кресло и снял с ноги туфлю. – Ее зовут Би. Ей девять лет.
– Правда?
– Ну зачем мне тебе лгать, Шут?
Он промолчал. Я расстегнул и снял вторую туфлю, после чего с наслаждением поставил босую ногу на пол. Левую лодыжку вдруг свело судорогой, я вскрикнул и спешно стал растирать ее.
– Что случилось? – встревоженно спросил Шут.
– Да всё эти дурацкие туфли, которые мне любезно подсунул Чейд. На высоких каблуках и с загнутыми кверху длинными носами. Ты бы со смеху умер, если б увидел. А еще к ним прилагается камзол длиной до колена, весь в пуговках в виде голубых цветочков, и шапка, похожая на мешок. Про кудрявый парик я уж и не говорю.