В кафе за чаем нам рассказывала о парке девушка по имени Мэнди. На экране висящего под потолком телевизора обнимался и катался по траве со львами и гиенами её муж Кевин. Он зоолог и режиссёр, который снимает про своих друзей документальные фильмы. «Не знаю, смелый он или просто тупой», – пошутила Мэнди. Туалет возле кафе разделялся на «Lions» и «Lionesses».
***
От мюзикла «Умоджа» я ожидал этнографическо-туристической тоски. Совершенно зря: он оказался иллюстрированной историей южноафриканской музыки. Невероятно пластично двигаются в бисерных костюмах женщины с мощными, но очень притягательными ногами и небольшими обнажёнными грудями. Бьют в барабаны мощные самцы в звериных нарукавниках и юбках. Потом все они переодеваются в пиджаки и платья в стиле пятидесятых или длинные белые балахоны – и танцуют, танцуют, и поют, поют. Слова самые простые, ведь для песни достаточно самых простых слов, а точными их делает музыка.
Слово «умоджа» (это суахили) означает что-то вроде духа совместности, соборности, если по-русски; но соборность эта какая-то первобытная, начальная, и по определению жизнерадостная. К тому же слово «соборность» выдуманное, а слово «умоджа» нет. Наверное, лучше перевести его как «мир» в людском значении. Публика в зале, которая временами подпевала во весь голос и тоже чуть не пускалась в пляс, – и белая, и чёрная, в большинстве своём юная. И белые, и чёрные сидели рядом, но в одной компании либо только белые, либо только негры. Так везде – в магазинах, в ресторанах, на улицах. Апартеид кончился, люди живут вместе, но вряд ли совместно; совместно они работают. Белое население страны сокращается; и будет жаль, если Южная Африка станет в будущем исключительно негритянской, потому что в совместности её красота и сила.
В Африке я, человек филологичный, вдруг понял, что смог бы жить среди другого языка, и утрата языковой идентичности не станет для меня критической (раньше я не задумывался о том, что для множества людей это является каждодневной реальностью). Человека связывает с другими не только язык, и для жизни достаточно самых простых слов. Это будет, возможно, полуживотным состоянием – но как раз в той степени, когда разница между человеком и животным отчётливо видна. Тонкие оттенки смыслов – это необязательная роскошь. Я привык в ней жить, но она мне ничем не обязана. Правда, людей разъединяют не только языки, и моё желание присоединиться к чужому не означает, что меня примут.
На следующий день я стоял в йоханнесбургском аэропорту перед сувенирным магазином Out of Africa и думал о том, что его название (в честь известного фильма) точно передает отношение к Африке европейцев: место, куда можно съездить надолго или ненадолго, но откуда нужно обязательно возвращаться. Но я бы жил там, мне захотелось стать негром. И это не было желанием стать другим – наоборот, это было близко к желанию быть самим собой. Тем более, что я не знаю в точности, что такое быть самим собой.
Стамбул в декабре 2008 года
Когда плывёшь от Эминёню ли к Бешикташу, от Бешикташа ли к Ускюдару, от Каракёя ли к Кадыкёю, Стамбул раскрывается как книга, как свиток, где каждый дом – отдельный знак, отдельная неведомая буква, заключающая в себе целую историю. Не зная языка, я воспринимал эти истории зрительно, как криптограммы. Каждый знак отличался от другого, и общего у них было то, что они составляли эту книгу, этот город. И истории, которые приключились с нами за пять стамбульских дней, были также отдельны, но складывались в цельный узор – как листья и разноцветные васильки на расписных мисках с Большого базара.
проблемо
В Каракёе мы купили телефонную карточку и акбиль и спустились в подземный переход, чтобы выйти к трамваю. В переходе с закрытыми магазинами к лестнице, ведущей наверх, побежал мальчик-чистильщик обуви со своей коробкой через плечо и уронил щётку. Ксеня подняла её и окликнула его. Мальчик сначала долго благодарил, склоняя голову и прижимая руку к сердцу, потом без перехода стал предлагать услуги и, склонившись в излишне вежливом поклоне, быстро мазнул Ксенины коричнево-чёрные ботинки чёрной ваксой, указал пальцем: «Проблемо! Мадам – проблемо!» Когда мы поднялись, то очутились у выхода с трамвайной остановки и поняли, что чистильщик никак не мог побежать туда по своей надобности и что он точно угадал, что мы в первый раз в Стамбуле. По крайней мере, в первый раз в этом подземном переходе.
кошки, собака
Нам повезло с погодой. Мы гуляли по тёплой набережной вдоль улицы Кеннеди, смотрели на сверкающее под ясным небом Мраморное море всё в кораблях, на одиноких мужчин с поднятыми воротникамими курток, на сидящих на чёрных прибрежных камнях кошек, наблюдали собаку, брошеный пикап, вынутые на берег лодки рыбаков.
важность
В кафе в Эминёню мы ели чорбу и кёфте, пили чай, а повар и официант смотрели, как мы едим. На Диван-Йолу зазывала, превратившийся в официанта, смотрел на нас тоже, и некоторое беспокойство в его глазах сменилось спокойствием, когда мы насытились и похвалили еду. Ему это было важно.
галатский мост
Удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки, удочки.
лобстер
Под удочками рыбные рестораны. Мы приценились к одному из выставленных меню, и нас тут же подхватил дородный официант.
– Русский?
– Русский.
Нас усадили за торжественный стол и группой из четырёх человек принесли поднос, где пересыпанные льдом лежали рыбины и другие морские животные.
– Русский! Лобстер! – сказал тот, кто нас заманил, показывая на огромного морского рака. Мы вежливо попросили жареной скумбрии и воды.
недели
В соседней кабинке телефона-автомата в Каракёе стоял в темноте хмурый мужчина лет тридцати.
– Алё. А что ты мне прямым текстом не написала, ребёнок мой или не мой? – разговаривал он, делая паузы. – Ну посчитай сама. Недели… сентября… недели… Ну как, денег не прислали, сижу тут, нервы на пределе.
Когда он услышал, что мы говорим по-русски, то стал говорить тише.
алё
Когда я звонил девушке внизу, чтобы она включила отопление, она (её звали Мелтем) говорила: «Алё!» совсем как русская. В одном из соседних номеров громко ругались мужчина и женщина, переходя с турецкого на русский и снова на турецкий.
окно
Из окна нашей комнаты была видна Голубая мечеть справа вверху и японский ресторан прямо внизу. Обычно он, освещённый, пустовал, но однажды вечером вокруг одного из его столов сидели японцы. Нам было хорошо видно их молчание. Поужинав, японцы уходили строем.
святая софия
Если бы бог был, он был бы там, в Айя-Софье, которая говорит об устройстве мира больше, чем сотни тысяч книг. Вся её наружная тяжесть – для того, чтобы внутри было невесомо: неважно, как выглядит этот рукотворный простор снаружи, он сделан, чтобы находиться внутри него. Всякий входящий сюда понимает, что бог велик, даже если его нет.
ислам
В Топкапы многочисленные тонкие и светлые колонны похожи на аллеи тонких и светлых облетевших платанов. Видно, как из порта на другом берегу Босфора выходит и быстро, на манер рейсового автобуса, разворачивается огромный нагруженный контейнеровоз; остальные корабли тоже двигаются быстро как часы. Я смотрю на бело-голубые изразцы и думаю о том, что ислам чист и светел.
ссора
Мы никак не могли выбрать, где поесть, решили сначала побывать в Бинбирдиреке и из-за голода поссорились. Бинбирдирек был совсем рядом, но мы нашли его с трудом, потому что, спрашивая дорогу у прохожих, делали лишние шаги и кружили. Между колонн, которых оказалось немного, было пусто. Мы взяли кофе и посмотрели на воду в небольшом квадратном бассейне.
пальцы
В Цистерне Базилике много тёмной воды с большими плавными рыбами и все суют пальцы в плачущую колонну.
марки
Почта располагается в каком-то муниципальном здании. Его охраняет полиция, в него входят мужчины и женщины в костюмах.
– Почта?
– Почта, – утверждает полицейский и показывает на лестницу вниз.
Почта в полуподвале. Мы спрашиваем у служащего марок, перечисляя страны, куда хотим отправить открытки, а потом спрашиваем:
– А у вас есть другие марки?
– Другие марки?
– Коллекционные марки.
– Коллекционные марки? Да, у нас есть коллекционные марки.
Он достаёт небольшой кляссер, в котором лежат почтовые блоки. Некоторые из них красивы, и мы выбираем их.
– Вот эти и эти я не могу вам продать. Их я сам коллекционирую, – говорит служащий.
ин май харт