Райская мелодия (по-другому не сказать) неторопливо выплыла из Экскалибура, но, едва коснувшись моего сердца, исчезла – посредник не мог слишком долго терпеть подобные энергозатраты. Об участии мизинца именно на правой стороне я догадался сам – меч злобы наносит удар правой рукой, правой же ладонью рождается пощечина обиды, правой ногой, выставленной вперед, ваяется поза недоверия.
Райская музыка вновь коснулась моих ушей, синие глазищи поблекли, дрогнули и наконец растворились вовсе – я провалился в сон.
Новый день прошел абсолютно лишенным беспокойства и суеты по поводу грядущей минуты, очередного события или возможного препятствия на пути. Я ни разу не позволил себе возвышающего дурномыслия в отношении окружавших меня людей и действий, отчего лохматая дворняга, порвавшая с испуга мне штанину, получила вместо полагающегося в таких случаях пинка краюшку хлеба. Возбужденность духа также сохранялась на столь высоком уровне, что, не присев ни единожды, я был энергичен до самого вечера, посылая искреннюю любовь всему вокруг через поры, открытые прощением обид, измельчением злобы и полным растворением недоверия миру.
В состоянии, близком к нирване, я коснулся щекой своего соломенного ложа, полный надежд на встречу с трехпалым другом, и он не разочаровал меня своим отсутствием.
Дудочник светился каким-то усиленным сиянием и был сейчас белее белого; неизменным оставался только сложный цвет его выпуклых глаз.
– Совсем другое дело, – вместо приветствия сказал он.
– Да уж, – ответил я, – мчаться на противника с открытым забралом и не чувствовать веса доспехов – только я, конь и копье, едина плоть и сталь.
– Сложно найти достойного оппонента при таком состоянии сознания? – поинтересовался дудочник, наверняка зная мой ответ.
– Невозможно, – подтвердил я, купаясь в полном удовольствии в сиянии собственных лат.
– Тогда сердечное эго не станет для тебя препятствием, – насмешливые нотки (неужели такое возможно у посредника) послышались в голосе синеглазого.
Казалось, левый указательный палец даже не касается отверстия на Экскалибуре, но… все повторилось: он был неподъемным.
– Изоляция, – со знанием дела промолвил ночной собеседник.
– Изоляция чего? – мое радостное возбуждение, обряженное в спесь, понемногу начало сползать на седло, затем на конский круп и, наконец, бесформенной массой с характерным звуком упало ему под хвост.
– Изоляция самого себя от мира, – дудочник сверлил меня, как рыбак лед, в попытках скорее согреться, чем начать лов. – Сие есть убийство творчества в себе. Художник запирается в мастерской и пишет шедевр, но, не получая подтверждения, заливает холст краской. Писатель, сломав глаза и спину, рождает истину в словах, но, не выпустив ее из своих рук, сжигает ее этими же руками; скульптор…
– Я понял, – перебил я своего странного учителя.
– Тогда слушай, – и он приподнял мой палец.
Из дудки полилась мелодия столь знакомая, что вспомнить ее было невозможно. Она несла в себе детский плач, скрип колыбели, крик ночной птицы, шорох спелых пшеничных колосьев, хруст откусываемого яблока, стоны роженицы, последний вздох умирающего, шепот южного ветра и еще голоса, голоса, голоса.
– Слышишь? – спросил пучеглазый.
– Что это? – прошептал я.
– Это жизнь, – ответил загадочный посетитель моих снов. – Вот чего лишаешь себя через изоляцию.
– Но это… преступно! – воскликнул я, вспоминая (дудочник уже отпустил мой мизинец) чудесную музыку вселенского бытия.
– Раз ты осознал это, друг мой, подними палец сам.
И вновь восхищение формой и цветом, переданное звуком, наполнило меня целиком, погрузив сознание в океан Вселенной, сотворенной абсолютом. Любой пребывающий в здравом уме не покинул бы нежных объятий эйфории самостоятельно, но трехпалый, намертво вцепившись в мои волосы, выдернул на свет божий размякшее тело сонного путешественника.
– Надо двигаться дальше, – уточнили синие глаза, и левый средний палец на дудке, о котором, собственно, шла речь, задрожал, задергался, взлетая и падая обратно, выбивая на Экскалибуре какую-то дьявольскую дробь.
– Это канал мудрости, вдохновения, – продолжал рассказывать дудочник. – Шестое отверстие – шестое чувство, интуиция.
– Отчего же трепыхание членов своих не могу унять? – спросил я, постукивая зубами в такт среднему пальцу.
– Все перечисленное (мудрость, интуиция) запечатывается нервными расстройствами, психозами, то есть тем изъятием у души связи с Богом, которое трансформирует человека на ступень или на две вниз. Вспомни, в каких случаях индивида называют животным или овощем?
Дудочник протянул свой палец-колбаску и приоткрыл отверстие – крик, которым орошают душевнобольные стены своих вынужденных приютов и лечебниц, вырвавшийся из Экскалибура, вдруг перешел в высокую ноту, не ранящую тем не менее ушные перепонки, но тянущую за собой, ввысь, возносящую, вдохновляющую, словно указующую дорогу к дому.
– Мой Бог… – вырвалось у меня, и песнь летящая резко оборвалась: средний палец опять застучал по дудке свою непрекращающуюся дробь.
Под гипнотическим воздействием моего ночного визави я погрузился в сон во сне.
Рука моя хватается за каменный выступ, тело уже не слушается, безвольно прижимаясь к холодной гранитной чешуе, ноги подкашиваются. Там, впереди, сделай я еще несколько шагов, – вершина мира, цель моего подъема, причина долготерпения и лишений, Грааль, вожделенная чаша. Только подтянуться, доползти, последним усилием воли поднять себя на пьедестал, и я – Артур, но Гордыня шепчет: «Взгляни на пройденный путь, ты уже герой. Смотри, как далеко внизу остались твои преследователи, вкуси плоды своей победы, яви им свое величие». Я оборачиваюсь, бросаю взгляд вниз, и от страха высоты кружится голова, равновесие потеряно, и я низвергаюсь с почти покоренной вершины в пропасть…
Передо мной снова два синих озера невозмутимого дудочника.
– Кого послушать, а кого и не стоит – дело интуиции, – выговаривает он мне и погружает мое сознание в следующее видение.
Рожок герольда взбадривает моего коня вперед шпор, забрало опущено, копье в боевой позиции – мы начинаем. Оруженосец, славный малый, показывает мне большой палец, благословляя на победу. Секунда, другая и вот в прорезях стальной вуали я вижу противника, несущегося мне навстречу.
– Целься в голову таранным ударом, чтоб наверняка, – вопит злость.
– Нет, в грудь, тогда не промахнешься, – возражает ей недоверие.
– При сближении пригнись, уйди от его удара, – шепчет страх.
– Негоже склоняться перед врагом, подними забрало, – требует гордыня.
Я начинаю путаться в подсказках, левая рука дает слабину, трензель провисает, копье начинает рыскать вверх-вниз, меняя целеполагание, до столкновения один миг… Я выныриваю из кошмара в объятия пучеглазого посредника.
– Сколько помощников, – язвительно заявил он. – Все они старательно замуровывали камень за камнем, слово за словом, твое вдохновение.
– Я выиграл турнир?
– Будь ты вдохновлен, копье в руках оказалось бы легче пушинки и точнее глаза опытной швеи, ежедневно вдевающей нить в игольное ушко.
– Значит, мой противник выиграл турнир?
Дудочник помедлил с ответом:
– У него тоже нет вдохновения.
– А если бы было у нас обоих? – успокоившись, поинтересовался я.
– Ваши копья встретились бы, наконечник в наконечник, – не умеющий моргать пучеглаз пристально смотрел на меня. – Так рождаются звезды.
– И что произошло бы? – я пропустил мимо ушей последнюю фразу.
– Синтез, – загадочно произнес дудочник и взглядом показал на мой средний палец: он перестал дрожать и приподнялся над отверстием. Я проснулся.
Пробуждение случилось бодрящим. Шлейф от ночного разговора на тему вдохновения вообще и как его достичь в частности рассеялся перед моими глазами, явив реалистичную картину бытия – на мне комплект доспехов, подо мной снаряженный конь в галопе, и впереди, на расстоянии вытянутой руки, наконечник копья, нацеленный мне в переносицу. Удар…