Ди Сангро: Кровь

— Кто… ты?

— Тот, кто видит ту же уязвимость, что и ты. Но не в коде. В твоей жизни.

Я объяснила ему, что его ждёт. Сын детектива, подставные свидетели, тюрьма.

— Я предлагаю тебе сделку, — сказала я. — Я стираю тебя из всех баз. Создаю новую личность. Даю лучшую технику. А ты становишься моими глазами в цифровом мире.

— Почему я должен тебе верить?

— Потому что через сорок восемь часов придёт ордер на твой арест.

Я оставила на его клавиатуре одноразовый телефон и ушла.

Ровно через семнадцать часов телефон завибрировал. Сообщение с координатами пустыря в Куинсе.

Когда я подъехала, он уже ждал. С потертым рюкзаком, в котором были только ноутбук и смена одежды.

— Я в деле, — сказал он.

— Добро пожаловать в тень, Кай.

Я набрала номер Кая, ожидая ответа. Рука сама потянулась к «глоку» под курткой. Знакомая тяжесть. Холод металла.

Мне было двенадцать. Мы стояли в тире, который отец оборудовал в подвале особняка. Пахло порохом, машинным маслом и старой резиной от пулеулавливателей.

Отец положил передо мной пистолет. Тяжёлый, воронёный, пахнущий холодным металлом.

— Это «беретта» 92FS, — сказал он. — Запомни это название. Она будет с тобой всю жизнь, если научишься с ней обращаться.

Я смотрела на пистолет и боялась даже дотронуться. Он казался живым. Опасным.

— Не бойся, — отец усмехнулся. — Оружие боится только дураков. Умные учатся им владеть.

Он взял мою руку и вложил в неё пистолет. Вес был непривычным, тяжёлым.

— Чувствуешь? Это не просто металл. Это продолжение твоей руки. Твоей воли. Ты должна стать с ним одним целым.

Он показал, как разбирать, как чистить, как заряжать. Я повторяла, путаясь, роняя детали.

— Медленнее, — сказал он. — Не спеши. В спешке — смерть. В спокойствии — жизнь.

Когда я впервые собрала пистолет правильно, он улыбнулся. Редкая улыбка для него.

— Хорошо, — сказал он. — А теперь стреляй.

Я подняла пистолет, прицелилась в мишень. Руки дрожали.

— Дыши, — услышала я его голос за спиной. — Выдохни — и нажимай.

Я выдохнула. Нажала.

Грохот выстрела оглушил. Отдача ударила в плечо. Пуля ушла куда-то в молоко.

Я опустила пистолет, готовая к тому, что он будет ругаться.

А он засмеялся. Коротко, но искренне.

— Ничего, — сказал он. — Первый раз у всех так. Главное — ты не бросила пистолет и не закрыла глаза. Уже хорошо.

Я посмотрела на него. В его глазах было что-то, чего я не видела раньше. Гордость?

— В следующий раз попадёшь, — сказал он. — Я в тебя верю.

И я попала. Через месяц. В десятку.

— Слушаю, — голос Кая вырвал меня из прошлого.

— Мне нужно знать, где находится Дорио Косимо. Прямо сейчас.

— Будет сделано. Через три-четыре минуты.

Я сбросила трубку, не прощаясь.

Мне понадобятся свои люди. Александро и Валентино подойдут идеально. Они были преданы мне — не семье, не титулу, а конкретно мне, — как никто другой из солдат моего брата. Их преданность была куплена не деньгами, а уважением.

Я надела чёрные спортивные штаны, плотный лонгслив, сверху накинула старую кожаную куртку отца — она была чуть великовата, но сидела по-боевому, не стесняя движений.

Я нашла их на задней парковке, возле гаража. Валентино, опершись на капот своего «Шевроле», о чём-то негромко говорил с Александро. Увидев меня, они выпрямились.

— Молодые люди. Нам нужно съездить к одному не слишком приятному типу. Вы оба мне понадобитесь.

В этот момент в телефоне всплыло сообщение от Кая: адрес в Бенсонхерсте, квартира над ирландским пабом.

Мы выдвинулись немедленно. Я опустила окно, закурила. Холодный воздух ворвался в салон, смешавшись с дымом.

— В последнее время вы курите больше обычного, — раздался голос с пассажирского сиденья. Александро. — Что-то беспокоит?

— Да, — выдохнула я дым в серое небо. — Не знаю, что делать с одной крысой. Я терпеть не могу таких. Жестокая смерть в таком случае приемлема?

Я сказала это не для того, чтобы шокировать. Я сказала, потому что знала — им можно доверять.

— Он предал семью, — твёрдо произнёс Валентино, не отрывая глаз от дороги. — Наказание одно. Смерть.

— Не уверен, что вам следует делать это самой, синьорина, — повернулся ко мне Александро. — Мы можем сделать так, чтобы он больше никому не мешал. Без вашего участия.

Я посмотрела на него.

— Я не маленькая девочка, Александро. И это не вопрос участия. Это вопрос необходимости. Я должна сама посмотреть в глаза ублюдку, который решил, что наша кровь стоит дешевле пачки песо. Чтобы запомнить этот взгляд. Чтобы в следующий раз, когда кто-то задумает нечто подобное, у него перед глазами стояло не абстрактное «семья», а моё лицо.

В салоне воцарилась тишина. Александро медленно кивнул.

Машина замедлила ход у обшарпанного здания. Мотель «Сиеста» представлял собой длинное одноэтажное строение из грязно-жёлтого кирпича. Череда одинаковых тёмно-зелёных дверей под ржавыми номерами уходила вдаль. Неоновая вывеска моргала нервным розовым светом.

На втором этаже в торце здания горел одинокий свет за задернутой грязной гардиной. Комната 27.

Я кивнула в сторону окна. Александро и Валентино обменялись взглядами и без слов вышли из машины.

Я выкинула окурок, открыла дверь. Ночной воздух ударил по лицу — холодный, пропитанный городской гнилью. Проверив обойму «Глока», я направилась к ряду зелёных дверей.

Я врезалась в дверь с разгона, всем весом. Дерево с треском вылетело из жалкой фанерной коробки, ударившись о стену.

— Дорио Косимо, — мой голос прозвучал спокойно, почти ласково. — Нам следует поговорить.

Я шагнула внутрь. Воздух был густым, спёртым, пропитанным запахом дешёвых сигарет, пота и подгоревшей еды. У ножек кровати валялись пустые шприцы, обожжённые ложки, ампулы.

Наркоман. Не жадный делец, не хитрая крыса, а обычный, жалкий наркоман.

Из-за угла выскочила тень. Мужчина в одних поношенных штанах, бледный, с безумными глазами. Он рванул к двери.

Я даже не стала его останавливать. Просто развернулась и спокойно пошла за ним.

Он вылетел на улицу, споткнулся, вскочил и метнулся к чёрному ходу — туда, где его уже ждали.

Когда я подошла, мои парни уже держали его, скрутив за спиной пластиковой стяжкой. Дорио брыкался, как загнанный телёнок.

— Тут недалеко стройка, — сказала я. — Пройдёмся.

Мы вошли на огороженную территорию, где высился скелет будущего здания. Башня крана упиралась в звёздное небо, как гигантская виселица.

— Александро, — я кивнула в сторону груды мешков. — Тут есть бетон.

Тот без лишних слов направился к бетономешалке.

Я повернулась к Дорио. Он дрожал. Мелкой, неконтролируемой дрожью.

— Расскажи, — тихо произнесла я, наклоняясь к его лицу.

— Что мне вам рассказать? Я ничего не знаю!

— Дорио. — Я покачала головой. — Ты знаешь, кто ещё сливал информацию. Ты знаешь, кому. Думаю, ты знаешь много такого, что могло бы меня порадовать.

Я схватила его за волосы и резко дёрнула, заставляя запрокинуть голову.

— Имена, Дорио. И я не про тех, кого и так знаю.

— Филипп, Антонио и Пиетро из портовой бригады! — захлебнулся он. — Они хвастались, что получили много денег!

Мелкие сошки. Я отпустила его волосы.

— Александро, как дела?

— Готовим замес.

Я снова посмотрела на Дорио.

— Вставай. Бери лопату. Копай. Вот здесь.

Он замер. Потом его взгляд упал на лопату, которую Валентино воткнул в кучу грунта.

— Прошу… не надо…

— Копай.

Он копал. Лихорадочно, отчаянно, рыл не яму, а свою могилу. Вскоре в земле зияла дыра — неглубокая, но достаточная. Человеческих размеров.

— Я… я знаю ещё! — выкрикнул он вдруг, бросая лопату. — Кто-то из донов! Кто-то из старейшин в сговоре с мексиканцами! Тот, с кем я встречался… он говорил, что если что, за ним стоит «большая рука». Дон вступится и всё решит. Он так и сказал — «большая рука»!

Я засмеялась. Коротко, резко, безрадостно.

— «Большая рука»? И ты поверил? — Я кивнула на яму. — Ложись. На спину.

— НЕТ!

— Валентино.

Тот взял Дорио под мышки. Александро запустил бетономешалку.

— Заливай.

Первая серая, густая струя хлынула в яму, прямо на ноги Дорио. Он закричал — нечеловечески, захлёбываясь собственным ужасом. Бетон поднимался по его телу, заполняя пространство вокруг.

Я закурила. Присела на корточки у края ямы, когда бетон уже доходил ему до груди. Его лицо было искажено гримасой абсолютного террора.

Я приблизилась к его уху.

— Muori, feccia, — прошептала я. Умри, отребье.

Я встала, отряхнула колени. Пошла прочь, не оглядываясь. Стоны позади постепенно стихли.

Я бросила недокуренную сигарету в лужу.

— Пора домой.

Я стояла у края стройки, глядя, как бетон застывает в яме. Дорио больше не кричал. Только тишина и запах сырого цемента.

Внутри было пусто. Ни triумфа, ни satisfaction. Только усталость, тяжёлая, как бетон, которым я только что залила человека.

Это ты, папа? — спросила я у ночного неба. — Ты так себя чувствовал каждый раз?

Ответа не было. Я закурила и пошла к машине. Руки дрожали. Я не знала, от холода или от того, что только что сделала.

В салоне воцарилась гулкая, тяжёлая тишина.

Тишину нарушил Валентино.

— За нами слежка. Серая «Тойота-Камри». Две машины назад. Сменили три полосы вместе с нами.

Я встретилась с ним взглядом в зеркале заднего вида.

— Как давно?

— Минут десять. Могли взять со стройки. Или ждали у мотеля.

Александро уже повернулся, выглядывая в заднее стекло.

— Что будем делать?

Адреналин, уже начавший было спадать, снова вскипел в крови. После грязной работы с Дорио это было почти освежающе. Прямая угроза. Чёткий враг.

— Мальчики, как думаете, может, поздороваемся? — Мои губы растянулись в улыбку, лишённую тепла. — Валентино, сверни на следующем перекрёстке налево. Потом по старому шоссе.

— В лес? — уточнил Александро, и в его голосе прозвучало знакомое оживление.

Я кивнула.

Лес. Я знала его от и до. Каждую грунтовку, каждый овраг.

Мы резко свернули с асфальта на разбитую дорогу, ведущую в чащу. «Камри» последовала за нами.

— Они на крючке, — констатировал Валентино.

— Отлично. Помнишь развилку у старого домика? Сверни направо, к обрыву.

Мы остановились на поляне у самого обрыва. «Камри» потушила фары и замерла метрах в тридцати.

Я вышла из машины.

— Я отойду в кустики, — бросила через плечо.

Александро и Валентино бесшумно выскользнули и растворились в чаще.

Я отошла метров на сто, прислонилась к сосне. Тишина. Только ветер.

Из-за «Камри» отделилась тень. Я вышла из укрытия и выпустила короткую очередь по передним колёсам. Грохот выстрелов разорвал ночь. Я отпрыгнула за дерево, чувствуя, как в кору впиваются ответные пули.

Машина дёрнулась, но спущенные шины зарылись в грязь. Они были в ловушке.

— Мои дорогие, — крикнула я. — Предлагаю поговорить. Скажете, от кого вы, а я вас, возможно, не убью.

Из-за приоткрытой двери донёсся голос — низкий, без паники.

— Синьорина, ничего личного. Но мы не сдаём своих.

Чистый итальянский акцент.

— Значит, вы от дона? — уточнила я. — Итальянцы, сразу слышно.

— Нам говорили, что вы умны. Но чтоб настолько…

— Что ж, синьоры, — вся игривость исчезла из моего тона. — Значит, поболтать не получится.

Я высунулась и сделала три прицельных выстрела по лобовому стеклу. В ответ ударила беспорядочная очередь.

Я нырнула за дерево.

И тут с противоположной стороны, откуда его не ждали, ударил Валентино. Два сухих хлопка — и тяжёлое падение тел.

Тишина. И шорох справа.

Третий пытался уйти в лес.

Я развернулась на звук и сделала один выстрел. В темноте что-то тяжело рухнуло в кусты.

Из темноты появился Валентино.

— Все трое. Никаких опознавательных знаков. Оружие чистое.

— Интересно, чей же это «комплимент», — тихо сказала я. — Всё убрать. Глубоко. Машину — в обрыв.

Домой мы вернулись в грязи и чужой крови. Я набрала Кая.

— Трое неизвестных сегодня. Ликвидированы. Профессионалы, с итальянскими корнями. Кто-то из донов решил поинтересоваться мной. Узнай, у кого будут потери в ближайшие дни. Пробей машину, найди владельца.

— Будет сделано.

Я сбросила трубку и направилась к себе. Вода, соль, смыть запах смерти.

Но на пути возник Марко. В халате, с бокалом виски.

— Что с тобой? — дрогнул он, глядя на мою одежду. — Ты ранена? Дорио…

— Дорио заживо в бетоне. А это, — я кивнула на свою куртку, — кровь итальянцев, которые за нами следили. Трое профессионалов.

Он побледнел.

— Кто? Зачем?

— Отличный вопрос. Ты что-то говорил про меня донам? Хвастался, что у тебя теперь есть надёжный советник?

— Нет! — отшатнулся он. — Зачем мне…

— Тогда кто-то подслушал. Твои разговоры по телефону. Ты болтал в присутствии кого?

Он заёрзал.

— Я… говорил с несколькими людьми. Мог упомянуть, что у меня теперь есть… помощь. Чтобы выглядеть сильнее.

— Идиот.

Я отодвинула его плечом и пошла к себе.

Ванна, тишина и холодный анализ.

Почему дон решил за мной следить? Не убить — следить. Значит, хотели узнать. Оценить силу, прежде чем наносить удар. Это была разведка. А я эту разведку ликвидировалa. Теперь они знают, что я не только умна, но и опасна.

Игра в кошки-мышки только началась. Но теперь кошка знала, что мышь вооружена.

Глава 3

Солнечные лучи, жёсткие и безжалостные, как поисковые прожекторы, медленно проползали по моему столу, обжигая край стола и слепя глаза. Я почти не спала. Не то чтобы не могла — тело требовало покоя, но разум, раскалённый до бела, отказывался гаснуть. Он продолжал раскручивать вчерашние события, как заевшую пластинку, выискивая новый скрип, новую трещину в логике.

Моя комната была отражением этого состояния: никаких изысков, вычурности или вульгарной роскоши, как в остальных покоях особняка. Здесь царила строгая, почти монашеская простота. Светлые стены, тёмное дерево массивного стола, заваленного папками, пара книжных шкафов с бухгалтерскими отчётами, историческими трудами и томиками Макиавелли. Ни одного лишнего предмета, ничего, что могло бы отвлечь. Идеальная среда для поддержания трезвости мыслей, когда мир вокруг пытается опьянить тебя иллюзиями и страхом.

Сейчас эта трезвость была нужна как никогда. Вопрос висел в воздухе, тяжёлый и нерешённый: кому из донов так потребовалось за мной следить?

У меня были свои «мышки». Тихие, незаметные создания в домах всех пяти главных семей: горничные, водители, поварихи, младшие бухгалтеры. Люди, которым я вернула сына, спасла от долговой ямы, вытащила родственника из полицейского участка. Их благодарность была слепой и абсолютной. Они были моими ушами в стенах чужих крепостей.

Но информация от них текла ручейками: сплетни, распорядки дня, случайно подслушанные обрывки фраз. Чтобы узнать, кто именно отдал приказ о слежке, нужен был не ручеёк, а прорыв дамбы. Нужно было попасть в самое сердце — в круг ближайших советников, телохранителей, правые руки. А таких людей не купишь мелкими одолжениями. Их преданность либо врождённая, либо выстрадана годами, либо оплачена невероятно дорогой ценой.

Я откинулась на спинку кресла, закрыла глаза, дав солнечным зайчикам танцевать на веках.

Логика. Применяй логику, Лючия.

Мне было четырнадцать. Мы сидели в кабинете отца за шахматной доской. За окном шумел дождь, в камине потрескивали угли.

— Ты опять зеваешь фигуры, — сказал отец, делая ход конём. — Думаешь только о нападении, забываешь о защите.

Я нахмурилась, глядя на доску. Он был прав — я увлеклась атакой и оставила короля без прикрытия.

— Шахматы — это не игра, Лючия, — продолжал он, закуривая сигару. — Это модель жизни. Здесь, как и в реальности, нужно думать на несколько ходов вперёд. Просчитывать варианты. Жертвовать малым ради большого.

Я сделала ход, пытаясь закрыться.

— Поздно, — сказал он, ставя мат. — Видишь? Одна ошибка — и ты проиграла. В нашем мире ошибки стоят дороже.

Я расстроенно откинулась на спинку кресла.

— Не расстраивайся, — отец протянул мне чашку чая. — Ты прогрессируешь. Год назад ты проигрывала за десять ходов. Сейчас — за двадцать.

Я фыркнула.

— Комплимент.

Он усмехнулся.

— Учись, Лючия. Шахматы учат терпению. А терпение — это половина победы. Вторая половина — умение бить, когда противник не ждёт.

Я посмотрела на доску, на разгромленные фигуры.

— Сыграем ещё? — спросила я.

Он кивнул.

— Всегда.

Мысль зацепилась, как крючок. Марко. Его разговоры. Его попытки казаться сильнее, хвастовство «надёжным советником». Кто мог это слышать? Кто имел доступ прослушивать его телефон или кабинет? Не кто-то с улицы. Кто-то внутри нашего дома. Или кто-то, кому Марко сам, в попытке заручиться поддержкой, мог проговориться.

Я открыла глаза. Солнце уже било прямо в лицо, но я его почти не чувствовала. Адреналин мысли был сильнее.

Врага нужно искать не только среди других семей. Нужно искать предательства в самом, казалось бы, безопасном месте — в кругу тех, кого мы считаем своими. Или тех, кого Марко по глупости считает «союзниками».

Я потянулась к телефону, но набрала не Кая. Его работа была с цифрами и сетями. А мне сейчас нужна была живая, старая, терпкая информация.

Я набрала Анну.

Она ответила на третьем гудке, её голос был сонным, но настороженным.

— Анна, прости за ранний звонок. Вопрос в лоб. В последнее время мой брат, Марко, — он часто общался с кем-то из других семей? Не на официальных встречах. По-дружески. За советом, может быть. Особенно в последние недели, после того как я... начала помогать.

На том конце повисла пауза.

— Был слух, — осторожно начала она. — Не факт. Но моя кузина работает в доме у Гамбино. Она говорила, что ваш брат несколько раз звонил синьору Винченцо Гамбино. Не официально, а... приватно. Будто искал расположения. Синьор Винченцо — он старый лис. Он дружен со многими, но доверяет только себе. И у него... длинные уши везде.

Гамбино. Не Гуэрра, не прямой конкурент. А старейшина, дипломат, мастер закулисных игр. Тот, кто предпочитает знать всё обо всех, чтобы манипулировать. Если Марко лез к нему за поддержкой и проболтался о мне... Гамбино мог воспринять это как угрозу своему влиянию. Или увидеть во мне инструмент. Но сначала — изучить. Оценить. Отправить людей на разведку.

— Это очень ценно, Анна. Очень. Будь на связи.

Я положила трубку, и пальцы уже потянулись к следующему номеру — Каю.

— Кай. Новый вектор. Винченцо Гамбино. Всё, что можешь найти. Не только финансы. Его связи, его личных людей, его хобби. И главное — были ли у него в последнее время какие-то контакты, прямые или через третьих лиц, с агентствами, предоставляющими... охранные услуги. Особого рода.

— Меняю фокус, — без лишних слов ответил Кай. Фоновая трескотня клавиатуры стала быстрее.

Солнце теперь освещало всю комнату, выбеливая тени. Враг начал обретать контуры. Если скрывать нет уже и смысла. Значит, надо работать в лоб. Необходимо сходить к Марине.

ФЛЕШБЕК: Три года назад. Вербовка Марины.

Ресторан «Джузеппе» не был просто точкой на карте. Он был артерией. Сюда стекались новости, сплетни и сделки пяти семей. Днём — уважаемое заведение для туристов и семейных обедов. Ночью, за закрытыми дверьми «частного клуба», — парламент теневого Нью-Йорка.

Чтобы понять, что здесь происходит, мне нужен был не шпион, а естественная часть пейзажа. Кто-то невидимый, как стул или скатерть.

Этим кем-то стала Марина.

Я заметила её полгода назад. Официантка лет сорока с лицом, на котором усталость уже вытеснила все другие эмоции. Она работала в «Джузеппе» десять лет, с тех пор как приехала из Одессы с маленькой дочкой на руках и мечтой об американской жизни. Мечта быстро закончилась, упершись в гранитные стены «семейного бизнеса». Она была хороша: тихая, исполнительная, с феноменальной памятью на заказы и привычки гостей. И абсолютно бесправная. Её виза зависела от благосклонности управляющего, а тот был племянником Риккардо Барбиери.

Я подошла к ней не как заговорщик, а как клиент с проблемой. Днём, в почти пустом зале.

— Простите, — сказала я, когда она принесла мой эспрессо. — В прошлый раз я здесь потеряла серьгу. Не золотую, но... памятную. Вы не находили?

Она покачала головой.

— Извините, синьорина. Я спрошу в подсобке, но вряд ли…

— Это был подарок от отца, — тихо добавила я. — Его… больше нет.

Что-то дрогнуло в её каменном выражении. Потеря. Она знала о них всё.

— Я поищу ещё раз, — сказала она уже без той служебной белиберды.

Я приходила снова и снова. Всегда днём, всегда одна, заказывая только кофе. Я стала «той грустной девочкой, которая потеряла серьгу». Я дала ей имя, с которым она могла меня ассоциировать: Люсия. И я дала ей понять, что я слушаю. Слушаю её жалобы на менеджера, который задерживает чаевые. На повара, который хамит. На то, что её дочь-подросток начинает задавать слишком много вопросов.

Я слушала. И однажды, когда она, сгорбившись, вытирала соседний столик, я сказала:

— Они пользуются тобой, Марина. Потому что могут. Потому что ты для них — воздух. Невидимый и бесплатный.

Она замерла.

— Что я могу сделать? У меня нет бумаг. У меня дочь…

— Бумаги можно сделать, — мягко перебила я. — А дочь можно отправить в хорошую школу-пансион. Подальше от этого… запаха.

Она уставилась на меня, и в её глазах был уже не просто испуг, а паника дикого зверя, загнанного в угол, который вдруг увидел, что в углу есть дверь.

— Кто вы? — прошептала она.

— Я — Лючия. И я ненавижу, когда сильные обижают слабых. Моего отца убили сильные. И я собираюсь сделать так, чтобы они за это ответили. Ты хочешь, чтобы твоя дочь жила в мире, где такие, как тот менеджер, решают, будет ли у неё будущее?

Она молчала. Десять лет безропотного служения против одной безумной надежды.

— Что мне делать? — Это был уже не вопрос, а капитуляция.

— Всё, что ты уже делаешь. Работать. Слушать. Запоминать. Кто с кем обедает. Кто кого боится. Кто приходит с чужаками. Какие имена звучат за закрытыми дверями, когда они думают, что их не слышат.

Я вынула из сумочки старый, потрёпанный блокнотик в кожаном переплёте.

— Вот. Пиши здесь. Как рецепты. Не «дон Барбиери встретился с Х», а «заказ столика 5: мартини сухой, стейк rare, говорили о поставке стали из Питтсбурга, гость нервничал». Детали, Марина. Только детали.