Ди Сангро: Кровь

Глава 5

Настала пятница. На моём столе в строгом порядке лежали пять папок. Не просто стопки бумаги, а концентрат трёх лет тихой войны, страховки страхов, расчёта расчётов. То, что мне требовалось для неоспоримой серьёзности намерений. Вес каждой ощущался физически — это был вес власти.

Я стояла перед зеркалом в безопасной квартире. Отражение было чужим, вылепленным из тени и стали. Чёрный костюм, идеально скроенный, не облегал, а строил фигуру — это были не одежда, а функциональные доспехи. Ни одной лишней линии, ни одного намёка на мягкость. Часы отца на запястье — тяжёлые, с потускневшим от времени циферблатом — не аксессуар, а талисман и холодное напоминание. Каждый тихий тик напоминал: время уходит. Его время ушло. Моё — настало. Сегодня я была не Лючией, не дочерью, не даже сестрой Марко. Я была претендентом. Призраком, вынырнувшим из щелей их собственной системы, чтобы предъявить счёт.

Я поправила воротник, пригладила волосы. Взгляд в зеркале был твёрдым, но где-то в глубине, в самой тёмной уголке души, прятался страх. Я запретила себе думать о нём. Приказала молчать.

Телефон лежал на комоде, как чёрная плитка. Последнее сообщение от Марины, пришедшее десять минут назад, светилось на экране:

«Все в сборе. Запахло грозой. Ваш брат уже выпил третий бурбон. Трясётся. Барбиери нервно щёлкает зажигалкой, бросает взгляды на Гуэрра. Коста просто смотрит в стену, как будто уже видит там своё имя. Гамбино прибыл последним — улыбается. Улыбка ледяная.»

Идеально. Они уже на взводе. Разобщены. Страх и подозрения витают в воздухе гуще сигарного дыма.

Я убрала телефон в карман и в последний раз взглянула на себя в зеркало.

— Ты справишься, — сказала я вслух. — Ты всегда справлялась.

«Джузеппе» снаружи излучал фальшивое тепло гостеприимства. Я наблюдала из тени арки напротив, как чёрные, полированные катафалки-седаны один за другим выплёвывают своих хозяев на красную ковровую дорожку. Риккардо Барбиери, поправляющий манжеты с безупречной, нервной точностью. Винни «Рыба», кряхтя и отдуваясь, вываливающийся из машины, как тюлень на берег. Расплывчатые, искажённые тени за матовыми стёклами приватного зала уже пили мой позор, мой неминуемый провал, который они считали предрешённым.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как холодный воздух наполняет лёгкие.

— Время, — прошептала я.

Я вошла не через парадную дверь, а через служебный вход, тот самый, что использовала Марина. Коридор, ведущий к «Частному клубу», дышал ледяным дыханием кондиционера и запахом старой, пропитанной влагой и тайнами древесины — запахом застоявшейся, немощной власти. Два охранника-быка с шеями шире их голов преградили путь, сомкнувшись в живую стену.

— Семейный ужин, синьорина. Не для посторонних, — буркнул один, глядя куда-то сквозь моё плечо.

Я не стала тратить на них ни слова, ни взгляда. Достала из внутреннего кармана пиджака маленький, безликий конверт из плотной, кремовой бумаги.

— Передайте дону Гуэрре. Лично в руки. Скажите только: «Слепота друзей опаснее зоркости врагов. Ответ ждёт у двери».

Бык на секунду замер, его туповатое лицо отразило внутреннюю борьбу между приказом и намёком на нечто важное. Он взял конверт и скрылся за тяжёлой дубовой дверью. Я осталась в коридоре, отсчитывая в уме удары своего сердца. Десять. Двадцать. Пятьдесят. Семьдесят. На девяносто втором ударе дверь открылась снова.

— Проходите, — сказал второй охранник. Его голос теперь звучал иначе — в нём появилась сдержанная, настороженная почтительность.

Я вошла.

Воздух в «Частном клубе» ударил по лицу — густой, тяжёлый, спёртый коктейль из запахов: выдержанного коньяка, кубинских сигар, дорогого парфюма, мужского пота и чего-то ещё — острого, животного страха. На дальней стене — огромная, мрачная картина «Охота на кабана» в золочёной раме. В углу, под тёмным абажуром, стояло чучело огромного гризли, поднявшегося на задние лапы. Его стеклянные глаза тускло отражали свет люстры, будто слепой, равнодушный свидетель вековой резни.

Пять пар глаз, как пять дул, впились в меня.

Альфредо Коста сидел, ссутулившись, будто его костлявый, высохший каркас не мог выдержать веса собственного пиджака из тончайшей шерсти. Его пальцы, жёлтые от никотина и времени, медленно, с болезненной, гипнотической точностью вращали массивный золотой перстень с тёмным, как запёкшаяся кровь, рубином. Круг за кругом. Он даже не поднял на меня свои мутные, утонувшие в мешках кожи глаза.

Винни «Рыба», напротив, вскипел мгновенно. Его багровое, отёкшее лицо исказилось гримасой чистого, неприкрытого гнева. Он с шумом отодвинул стул и тяжело опёрся ладонями о стол, готовясь подняться, как разъярённый бык.

Джонни «Костлявый» Луккезе откинулся на спинку стула с видом циничного, пресыщенного зрителя в первом ряду дешёвого театра. Он взял со стола длинную, тонкую сигарету, закурил её с театральной небрежностью и выпустил струйку дыма прямо в мою сторону.

Риккардо Барбиери сидел с неестественно прямой, деревянной спиной. Перед ним на столе была выстроена идеальная линия: три телефона, серебряная пепельница, зажигалка «Dupont» и стакан воды без льда. Его привычка — навязчиво щёлкать крышкой зажигалки. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Метроном его скрытой, тщательно подавляемой нервозности. Увидев меня, щелчки участились, стали резче, словно треск сухих веток.

И он. Винченцо Гуэрра. Он занимал своё место не во главе, но в точке, откуда видел всех и всё. Перед ним не было ничего, кроме одного бокала с водой и моего вскрытого конверта. Его руки, с длинными, почти аристократичными пальцами, лежали на столе неподвижно, кончики пальцев едва соприкасались, образуя идеальную, хрупкую арку. Это была поза абсолютного, ледяного контроля. Его лицо — высеченная из мрамора маска. Только глаза, цветом и твёрдостью напоминающие промокший пепел, медленно скользили по мне, считывая данные, как бездушный сканер.

За его правым плечом, в полутени, стоял Сальваторе. Не сидел. Стоял, как клинок в ножнах — часть тени отца, но с собственной, опасной аурой. Его руки были сцеплены за спиной, безупречная военная выправка. Он смотрел не на меня, а на комнату, оценивая каждую гримасу, каждый вздох стариков, но я кожей спины чувствовала его внимание, сфокусированное на мне, как луч лазерного прицела.

В его взгляде не было угрозы. Не было интереса. Было что-то другое — изучение. Оценка. Как будто он видел меня насквозь и раскладывал по полочкам: сильные стороны, слабые стороны, потенциальная ценность, потенциальная угроза.

Я встретила его взгляд. Холодно. Спокойно. И отвела первой.

Потом будут и другие встречи. Сейчас — только стол и старики.

И, наконец, Марко. Мой брат. Он сидел справа от пустующего «главного» кресла, в позе провинившегося мальчика, которого посадили со взрослыми. Увидев меня, он совершил целую серию мелких, панических движений: резко схватился за бокал, сделал слишком большой глоток, поперхнулся, склонился над столом, кашляя. Потом начал навязчиво тереть большим пальцем край столешницы, будто пытаясь стереть пятно или само своё присутствие.

— Лючия, cara mia! — первым нарушил тишину Барбиери, натягивая маску радушия, которая треснула по краям. Щёлк. — Какой… сюрприз! Марко сказал, ты… помогаешь по хозяйству. — Щёлк. — Должно быть, ошиблась дверью, bambina. Семейный обед в другом зале. — Щёлк. Щёлк.

Я проигнорировала его, как игнорируют шум за окном. Сделала пять ровных, отмеренных шагов к столу. Каблуки отбивали чёткую дробь по старому паркету, и этот звук был громче любых слов. Я открыла кожаную папку и с глухим, весомым стуком выложила на полированную столешницу пять конвертов. Каждый — с инициалами, вытисненными холодным золотом: B. C. L. F. G.

Затем я обошла стол, потянула на себя тяжёлый дубовый стул — тот самый, что стоял в ногах у негласного «трона», — и села. Скрип дерева под моим весом прозвучал в тишине, как ружейный выстрел.

— Простите за опоздание, джентльмены, — мой голос лёг на тишину, холодный и ровный, как лезвие, проведённое по льду. — Пришлось задержаться. Разбиралась с вашими проблемами.

Наступила тишина, настолько густая, что в ней можно было резать ножом запах страха. Коста лишь чуть сильнее надавил на перстень. Винни хрипло выдохнул.

— Ты… что ты несёшь, девочка? — просипел Коста, наконец оторвав мутный взгляд от стены. Его голос был безжизненным, как скрип несмазанной двери в склепе.

— Я несу диагноз, дон Коста. И лекарство. — Я положила ладони на стол, ощущая под пальцами ледяное, отполированное временем и сделками дерево. — Вам — к вашему гниющему порту и крысе, что точит ваш флот изнутри. Вам, дон Винни — к болезни в вашей же бригаде, причём не той, о которой вы думаете. Вам, дон Риккардо — к авантюре в Атлантик-Сити, которая привлечёт федералов раньше, чем принесёт первый доллар. И всем вам вместе — к раковой опухоли под названием «Desierto», которая уже считает вас своими наёмными менеджерами.

Сначала они просто смотрели. Потом Джонни Костлявый фыркнул, стряхнул пепел с сигареты прямо на белоснежную скатерть. Звук, похожий на лопнувший мыльный пузырь презрения, вырвался из его тонких, язвительных губ.

— Выросла! — захохотал он, шлёпнув костяшками пальцев по столу. Та-та-та. Нервная, насмешливая барабанная дробь. — Вся в отца! Хулиганка! Марко, ты слышишь? Сестрёнка твоя выучила новые страшные слова! — Он повернулся к Винни, подмигнул с преувеличенным удивлением. — Может, дать ей микрофон, пусть споёт нам песенку? А то обед без развлечений!

Его смех, грубый и нарочито громкий, подхватил Винни «Рыба». Его тушка затряслась, лицо побагровело от веселья. Он ударил кулаком по столу, зазвенели бокалы.

— Бабушку напоминает! Ту, что на свадьбах песни пела! Только та хоть в рифму говорила, а эта как попугай, слова повторяет!

Даже Барбиери позволил себе снисходительную ухмылку, качая головой, как взрослый на выходки невоспитанного ребёнка. Его щелчки стали чуть реже, увереннее. Щёлк. Пауза. Щёлк. Он успокаивался. Это была всего лишь истерика.

Только Гуэрра и его сын не двигались. Один — ледяной идол. Другой — тёмная статуя.

Марко же рванулся с места. Его стул с оглушительным грохотом упал на паркет.

— Лючия, хватит! — его голос сорвался на визгливый, истеричный фальцет. — Ты опозорила наше имя! Ты… сумасшедшая! Я тебя… я велю тебя вывести! — Он сделал шаг ко мне, нелепый и жалкий в своей ярости, но замер, будто наткнувшись на невидимую стену, под взглядом Винченцо Гуэрры. Взглядом, в котором читалось лишь ледяное, безразличное презрение к этой демонстрации слабости.

— Заткнись, Марко, — сказала я, не глядя на него. Я смотрела на смеющихся стариков, на их зубы, обнажённые в гримасе отжившего своё мира. — Твой спектакль окончен. Ты исполнил свою роль клоуна. Теперь садись. — Я перевела взгляд на него, и в моих глазах не было ничего, кроме холодного, беспощадного приказа. — И учись.

Он замер, побагровев от такого унижения. Он беспомощно схватил упавший стул, с трудом поставил его и плюхнулся, опустив голову. Его плечи тряслись.

Смех постепенно стих, сменившись напряжённым, злым любопытством. Они ждали, когда я лопну, заплачу, сбегу.

Винченцо Гуэрра поднял руку. Едва заметное движение. Но его хватило, чтобы в зале воцарилась абсолютная, давящая тишина. Гуэрра потянулся к конверту с буквой «G», коснулся его длинным, бледным пальцем, не отрывая от стола.

— Допустим, — его голос был тихим, но резал тишину, как отточенная шёлковая нить, — это не детские кривляния или… горестные фантазии. — Он бросил короткий, уничтожающий взгляд на Марко. — Почему мы должны слушать? Почему должны верить бумажкам?

Я медленно улыбнулась. Это был не дружеский жест. Это был оскал.

— Верить? Я не прошу веры. Я предлагаю сделку. Вы берёте мою руку и вытаскиваете себя из дерьма, в которое увязли по горло благодаря собственной жадности и глупости. — Я сделала паузу. — Или продолжаете барахтаться, пока «Desierto» не перережут вам глотки и не выбросят ваши трупы в Гудзон, как это случилось с шестерыми вашими людьми на прошлой неделе. Разве не так, дон Винни? Или вы до сих пор верите в «несчастный случай на рыбалке»?

Винни «Рыба» резко побледнел. Его багровое веселье испарилось, сменившись звериной, немой яростью. Он зарычал, низкий звук, идущий из глубины груди.

— Кто тебе… — начал он, но Гуэрра снова жестом остановил его.

— Интересно, — произнёс старый дон, его пепельные глаза сузились до холодных щёлочек. Он, наконец, оторвал конверт от стола, поднял его, будто взвешивая невесомую, но смертельную угрозу. — Ты явилась, оскорбила традицию, бросила нам в лицо наши секреты. В нашем мире за такое либо благодарят… либо проверяют. Всегда проверяют.

Он кивнул Барбиери. Тот, побледнев, отдал тихий приказ одному из своих людей. Через минуту на стол, поверх разбросанных конвертов, с тяжёлым, глухим, зловещим стуком лёг старый револьвер. «Кольт Питерсон» 1911 года. Синеватая, холодная сталь, рукоять из пожелтевшей слоновой кости.

— Русская рулетка, — объявил Гуэрра без тени эмоций. — Один патрон. Пять пустых камop. Цилиндр вращаешь ты сама. Если щёлкнет холостой — твой голос будет услышан. Если же судьба сочтёт иначе… — он слегка развёл руками, — твой брат получит прекрасный повод для траура. И мы — избавление от назойливой… проблемы.

Воздух в зале вымер. Марко издал странный, клокочущий звук — смесь рыдания, икоты и предсмертного хрипа — и схватился руками за голову.

Старики замерли. Коста перестал вертеть перстень и замер. Джонни Костлявый затушил сигарету, придавив её с жестокой, окончательной точностью. Барбитери замер, его рука с зажигалкой зависла в воздухе. Даже Винни перестал тяжело дышать. В их глазах теперь горел не смех, а холодный, первобытный, голодный азарт. Они жаждали зрелища. Крови.

Я посмотрела на револьвер. Весь мир сузился до этой синеватой стали, до тёмного, бездонного отверстия дула.

Я могла умереть. Пуля могла быть в том гнезде.

Мысль пришла и ушла, не задержавшись. Страх был где-то далеко, за семью печатями. Сейчас было только холодное, ледяное спокойствие.

Я встала. Подошла к столу. Подняла «Кольт». Он был чудовищно тяжёлым в руке, холодным, враждебным, как отлитый из ада металл. Запах старой смазки, едкой пороховой гари и страха — чужого, впитавшегося в дерево рукояти за десятилетия.

— Лючия, нет… ради всего святого, нет… — прохрипел Марко, его голос был слабым, беспомощным, полным слёз.

Я обвела взглядом стол. Жадные, замершие в ожидании маски. Ледышка Винченцо Гуэрры. И взгляд его сына. Сальваторе больше не был статуей. Он слегка наклонился вперёд, его тело было напряжено, как у хищника, замершего перед прыжком. Его глаза, тёмные и неотрывные, изучали не пистолет, а моё лицо, мой взгляд, линию губ. В них не было страха. Не было надежды. Было чистое, холодное любопытство учёного, наблюдающего за экспериментом. Выживет или нет?

Я оттянула затвор. Резкий, сухой, металлический щелчок взвёл курок. Звук эхом отозвался в гробовой тишине.

Не давая себе думать, я поднесла ледяной ствол к собственному виску. Точка максимального давления. Точка невозврата. Холод металла прожигал кожу до кости.

Я замерла на секунду. Одну. Две.

«Боль пройдёт, — сказал отец, когда мне было десять, и я разбила колено. — А урок останется. Поднимайся».

Я поднялась. Всегда поднималась.

Я нажала на спуск.

ЩЁЛЧОК.

Сухой, оглушительно громкий щелчок в абсолютной, могильной тишине.

Я не моргнула. Не вздрогнула. Не отпрянула. Я просто стояла, чувствуя, как холод от дула медленно просачивается в кость. Потом, с преувеличенной, почти театральной точностью, опустила руку и положила револьвер обратно на стол, точно на то же место.

— Запах холостого патрона, — сказала я тихо, и мой голос, хрипловатый от дикого напряжения, прозвучал в тишине, как удар хлыста, — всегда один и тот же. Это запах страха. Не того, кто держит ствол. А тех, кто за ним наблюдает.

Коста выдохнул долгим, свистящим звуком и перекрестился. Джонни Костлявый перестал ухмыляться. Его лицо стало каменным, пепельным. Винни «Рыба» смотрел на пистолет, будто видел призрак. Барбиери медленно, с трудом опустил зажигалку на стол. Больше щелчков не было.

Марко рухнул головой на стол, его плечи судорожно вздрагивали.

Винченцо Гуэрра смотрел на меня долгих, тяжёлых десять секунд. Его лицо оставалось маской, но в глубине пепельных глаз, на дне этих ледяных озёр, что-то дрогнуло. Оценка опасного, нового фактора.

— Садитесь, синьорина ди Сангро, — произнёс он, и впервые за весь вечер моя фамилия прозвучала из его уст громко, чётко, как официальный титул. Формальное, публичное признание. — Кажется, вы заслужили право не только говорить, но и чтобы вас слушали.

Он указал на стул — тот самый, напротив его сына. Я села. Моя спина была прямой, как стальной прут. Внутри всё пело от дикого адреналина, от леденящего восторга и холодной, безжалостной победы.

Обсуждение было жёстким, как удар гранитом о гранит. Когда я закончила излагать план, Гуэрра-старший недвижно смотрел на меня. Затем, не меняя выражения, спросил тихо, но так, что услышали все:

— Синьорина. Допустим. Один вопрос. Контейнер под номером LC-455-889-02. Он сейчас в порту Ньюарка. По какому инкотермс был заключён контракт? И если таможня найдёт в нём «лишний» груз, кто по этому термину несёт риски и убытки — продавец или покупатель?

Вопрос был снайперским. Узким, техническим, из тех, что знают только логисты и бухгалтеры. Марко побледнел ещё больше — он и понятия не имел. Взгляды всех упёрлись в меня. Барбиери замер.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.