Марк лишь посмотрел на него и отвернулся в другую сторону.
– Уже лучше. Хоть реагируешь. А тело-то, в отличие от тебя, жить хочет. Всего несколько дней, а анализы в норму приходят, воспаления нет.
Доктор глубоко вздохнул. Вид у него, мягко говоря, не очень. Глаза запали и покрылись сеткой капилляров, губы почти серого цвета.
– Прости, давно не заходил. Аврал, каких не помню. Всех врачей на усиление в инфекционную перевели. Да еще и это небо, – мужчина посмотрел в окно, но за плотными шторами ничего не было видно. – Ты же не видел, точно, прости, голова не варит. Послушай, у меня к тебе просьба.
Марк повернулся к врачу. Давно его никто ни о чем не просил.
– Я отстегну ремни, и ты сможешь спокойно ходить по палате. В туалет, к раковине, куда захочешь. Только постарайся без глупостей, дай зажить ранам. Лекарства получаешь нормально, так что приступов не должно быть, но, пожалуйста, не глупи, хотя бы ради своего отца, – Марк чуть вздрогнул. – Я многим ему обязан и именно поэтому ты так важен для меня не только как пациент, но и как близкий человек.
Врач аккуратно расстегнул ремни и помассировал затекшие руки и ноги Марку.
– Хочешь встать?
Сахаров еле заметно кивнул. Врач подсунул руки под спину и помог сесть на край кровати. Марк свесил ноги, чуть покрутил занемевшей шеей, попытался открыть рот, но пересохшие и склеившиеся коркой губы помешали.
– Лучше не надо, – увидев попытку, остановил врач. – Пить хочешь?
Набрав из графина стакан воды, мужчина опустил в него соломку и протянул пациенту. Марк чуть приоткрыл уголок рта и сделал несколько осторожных глотков, искоса посматривая на графин.
– Я не смогу приходить так часто, как в эти дни. Пообещай, что все будет нормально? – Врач пристально посмотрел и, не дожидаясь ответа, продолжил. – Попросил сестер быть как можно деликатнее, по пустякам беспокоить не будут. Скоро принесут ужин, все жидкое, сможешь так же, через трубочку. Прописал новый экспериментальный препарат, он пока только на стадии проверки, официально его нигде нет, но я уверен в безвредности и эффективности. Станет лучше. Только, пожалуйста, не пропускай приемы, и не бросай, нужно пропить весь курс. Ладно, извини, мне пора идти.
Закончив, врач ушел из палаты, тихо прикрыв за собой дверь. Марк посмотрел на примятую постель. От врача пахло теплом. Теплом и чем-то хорошим, глубоко из детства. Он не жалел его, как все, он просто хотел, чтобы ему было лучше. И несмотря на иглы, разрывающие сознание изнутри – иглы злости, агрессии, криков и боли, ему не хотелось расстраивать врача. Не сейчас, можно дать себе волю потом, чуть-чуть потерпеть.
Спустя полчаса медсестра принесла поднос с ужином. Осторожно оставила еду, посматривая на спокойно сидящего пациента. В ее глазах читался страх.
Все аккуратно упаковано в непроливающиеся бутылки с трубочкой. Марк приложил одну к губам. Теплое, не горячее. Соленое, но не сильно, и даже вкусное. Вроде картофельное пюре, но еще с чем-то, может, мясом. Желудок радостно заурчал, и он прижал руку к животу, испугавшись внезапного звука. Осилил только половину ужина, остальное оставил на столике.
С трудом встал и осторожно прошелся вокруг кровати. Правая рука на простыне, потом на оголовье, опять на простыне, стена, разворот, и теперь уже левая рука на простыне, и так несколько раз. Предплечья почти не болят, но сильно чешутся. Он не видит, что под бинтами, судя по ощущениям, вся кожа покрыта сотней маленьких черных стежков.Немного расходившись, осмелился подойти к окну. Где-то за зданиями солнце уже успело опуститься за горизонт, но еще освещало большую часть фиолетового неба.
25 июня.
Почти весь день бродил по палате один. Утреннего обхода не было, что нарушало обычный регламент. Завтрак принесли вовремя. На удивления для себя, поел. Через полчаса после еды принесли лекарства. Марк долго думал, рассматривая несколько белых таблеток и оранжевую капсулу, которые сиротливо лежали в ладони, но потом все же выпил. Захотелось спать, несмотря на то, что всю ночь проспал как убитый. Лег у окна на пол, стянув туда одеяло и подушку. Звук открывающейся двери разогнал сон: медсестра принесла обед. Она аккуратно растормошила за плечо, указала на поднос с едой, забрала то, что осталось от завтрака, оставила новую порцию пилюль и ушла. Вид у нее болезненный, как у человека, не спавшего несколько дней. Ел не спеша, долго гоняя по рту жидкую пищу. Банальные и привычные вкусы играли новыми красками, уже не помнил, когда последний раз обращал внимание на вкус. Губы саднило, не обращал на это внимания, боль нравилась. Хотелось снять бинты с рук, перевязку утром не сделали, и они сильно чесались. Воображение рисовало тысячи опарышей, которые копошились в его загнившей плоти и прогрызали свои ходы между мышцами и сухожилиями, отравляя тело отходами жизнедеятельности.
Врач пришел только под вечер, новый, незнакомый. С ним пришла медсестра. Тазик, пузырьки с мазями, стойка для капельницы, бинты. Вспомнили. Надеялся, что про него забыли. Жаль. Одному хорошо. Доктор с усталым лицом попросил прилечь на кровать. Осмотрел глаза, швы на лице, задавал вопросы, на которые Марк лишь кивал. Медсестра суетилась, делая перевязку. Надрезала ножницами бинты и попыталась их осторожно снять, но кровь давно высохла, застывшая корка пристала к ткани. Бинты отрывались с легким хрустом, натягивая за собой швы. Марк чувствовал каждую ниточку, как они впивались в еще совсем свежие отверстия в коже и тянулись вслед за бинтами, надрывая только начинающие заживать раны. Медсестра не остановилась и не спросила, как он себя чувствует. Чувствовал он себя нормально, ему даже хорошо. Боль отрезвляет. Она возвращает твое сознание в физический мир. Связывает душу и тело и делает это сильнее, чем любовь и удовольствие. Боль кричит тебе, где бы не летал твой разум, что организм все еще здесь, в физическом мире.
Закончив перевязку и осмотр, врач с медсестрой ретировались из палаты, вернув приятное одиночество. Уходили спешно, даже бинты снятые забыли убрать. Может, работы много. Пусть будет еще больше, может, тогда оставят одного.
Вечером никто не пришел. Ужин не принесли. Есть не хотелось, но такое нарушение режима удивляло. Привык, что в больницах всегда четко следуют расписанию. После того как село солнце, забежала медсестра, оставила упаковку кефира и несколько глазированных сырков. Кефир и сырки. Сладкие. Такое ему в больницах еще не давали. Как будто кто-то сказал его больше не кормить, но медсестра сжалилась, сбегала в магазин и купила первое, что попалось.
Марк развернул один сырок и начал есть его маленькими укусам, долго-долго разжевывая. Когда покончил с ним, заметил, что пальцы покрылись расплавленным шоколадом. Вспышкой в мозгу возникла идея. Он снял простыню с кровати и растянул на полу, прижимая разные края мебелью и стойкой для капельницы. Распаковав все сырки, снял с них шоколадную глазурь и осторожно сложил в ладонь. Когда коричневая масса немного растаяла, Марк обмакнул в нее палец и опустил его на белоснежную поверхность простыни. Получился красивый штрих с мягким градиентом. Ему понравилось, и он начал рисовать. Сидел, сильно сгорбив спину, с головой уйдя в процесс. Даже первые лучи солнца за окном не отвлекли.
Закончив, встал с пола и осмотрел результаты работы. С простыни на него смотрела Мира. Искажённая, со сломанными линиями и пропорциями, но эта была она. Те же глаза, та же родинка под левым глазом, тот же задумчивый и слегка отстраненный взгляд. Марк залез на кровать с ногами и долго рассматривал свое творение, каждый изгиб, каждый штрих. Он скучал. Очень сильно скучал. Слышал раньше про связь между близнецами, но в их случае это была не просто связь. Он почти всегда знал, какое у сестры настроение, за сколько километров бы она не была, мог просто прийти к ней, и она всегда знала, что нужно сказать брату и как поддержать. Делился с ней абсолютно всем, даже более откровенным, чем люди пишут в свой личный дневник. Они жили друг другом. Если кто-то узнавал что-то новое, то тут же сообщал. Их жизненный опыт был богаче в два раза, чем у других, воображение в два раза сильнее, и жизнь в два раза ярче. Но когда она умерла, умер и он. Его не стало. Он не умел жить сам и не хотел. Каждую минуту разрывался от желания сказать что-то сестре, поделиться, или спросить. Каждую гребанную минуту. И каждая минута причиняла боль. Нет, не ту боль, которую к тому времени уже полюбил, не физическую. Другую. Тупую, тяжелую. Которая вбивает в грудь кол и начинает накручивать на него душу, вырывая ее из тела.
И вот она сейчас смотрит на него, неправильная, изломанная, но это она. Марк почувствовал, как губы пронзила режущая боль. Облизнул их. Соленые. Понял, что плачет. Тихо, без всхлипов, просто безмолвные слезы текут по лицу.
26 июня.
Утром разбудила открывшаяся дверь. В палату вошел человек в простой одежде: джинсы, серая футболка с пятнами пота подмышками и на спине. Явно не врач. Посмотрел на лежащего пациента безучастным взглядом, поставил на пол упаковку пластиковых бутылок и пару пакетов. И ушел. Даже свет не включал. Марк нехотя приподнялся с кровати. Руки резанули натянувшиеся швы. Хрустнула запекшаяся кровь под бинтами. Сел на край кровати. Голова пустая. Никаких мыслей. Полный штиль. Только тишина звенит в палате. Непривычно тихо. Обычно в это время в больнице идет обход, по коридору катают пациентов на процедуры или тележки с препаратами и стойки капельниц. Но сейчас – тихо. Очень. Даже вода не шумит по трубам. Только фиолетовый приглушенный свет из окна.
Марк подошел к пакетам и пихнул их ногой. Из целлофановых недр выпала пачка сосисок, кусок сыра и еще что-то съестное, но он так и не понял что. Желудок предательски заурчал. Чуть склонил голову и посмотрел на продукты. Осторожно нагнулся вниз, поднял пачку сосисок, прохладную и покрытую каплями испарины. Ножа нет, пришлось разорвать упаковку зубами. Солоноватая жидкость из пачки попала на заживающие порезы. Приятно защипало. Сорвал оболочку с сосисок и осторожно, не открывая рот широко, съел три штуки. Бутылка минералки с трудом поддалась, и рот наполнился мириадами соленых пузырьков. А сосиски с минералкой даже вкусно. Холодные и не самые лучшие мясные изделия вызвали волну удовольствия, которая разливалась от языка по всему телу. Закрыв бутылку, немного побродил по палате. Пусто и тихо. Подойдя к окну, посмотрел наружу. Тоже тишина. Полная. Ни шума машин, ничего. Только странно фиолетовое небо. Скорее всего, это его сознание исказило привычно белый или голубой небосвод, другого объяснения этому не нашел.
Тишина, о которой так давно мечтал. Залез на подоконник с ногами и больше нескольких часов просто сидел и смотрел на улицу. Рассматривал деревья в небольшом парке напротив лечебного корпуса. Смотрел на птиц, которые пролетали в высоте. Рядом стояла бутылка воды и пачка сосисок, время от времени доставал очередную и медленно жевал. Минералка интересно дополняла вкус приятной соленостью. Пару раз сходил в туалет, и первый раз за все эти дни справил нужду по-большому, пищеварение наконец заработало после долгого голодания и питания через капельницу.
Удивительно, но за все время лечения ему впервые нравились ощущения от таблеток. Нет апатии или подавленности. Нет ничего. Просто штиль и тишина. Нет никаких желаний, только созерцать. Появились намеки на приятные чувства. И боль. Боль изменилась. Нет, не ушла, просто стала другой. Не лаяла и не рвала его изнутри на лоскуты, просто легла рядом с будкой и наблюдала, изредка показывая оскал и напоминая о своем присутствии. С такой болью можно жить, договориться, приласкать. И самое главное, никого вокруг. Вообще. За весь день в палату кроме утреннего гостя не заходил никто. Даже в коридоре – полная тишина.
Когда солнце опустилось за горизонт и начало смеркаться, в коридоре включилось автоматическое освещение, но в палатах оставалось по-прежнему темно. Марк ждал, когда с легким щелчком загорится диодная лампа, но она молчала и не хотела светить. Вскоре комната погрузилась в сумрак, лишь отсветы города за окном немного рассеивали темноту. Добравшись на ощупь до кровати, нашел пульт вызова медсестры и нажал. Пискнуло, кнопка загорелась красным цветом. Не ожидал от себя, что позовет кого-то. Темнота напрягала. Сидя в сумраке, создавалось впечатление, что уже умер и завис в лимбе.
Пять минут. Никого. Марк поднял пульт и нажал кнопку еще раз. Тот послушно пискнул, и светящаяся кнопка моргнула три раза. Пять минут. Никого.
Очень странно. Обычно медсестры прибегали через минуту, нажатая кнопка включала назойливую сирену на пульте у дежурной. Он подошел к входной двери и приложил ухо. Прислушался. Ни шагов, ни шума колес, ни телефонных звонков, ничего. Вообще.
Положив руку на дверную ручку, надавил, просто проверить. Дверь открылась, плавно, щелкнув замком. Щель проема увеличилась, и в комнату проник холодный свет из коридора. Марк удивленно отошел назад. Палаты всегда закрывали на магнитный замок, открывающийся снаружи картой. Но дверь – открыта.
Осторожно подошел ближе и засунул пальцы ноги в полоску света на полу. Неуверенно поставил, продвинул еще сильнее. Тишина. Чуть осмелев, придвинулся к свету и выглянул одним глазом. Никого. Медленно открыл дверь и высунул голову, осматриваясь по сторонам. Ни души. Даже за столом дежурной медсестры никого. Только сиротливо открытые двери в палаты и пара инвалидных кресел возле входа в отделение. Протиснувшись в приоткрытую дверь, вышел. Постоял, привыкая к освещению и прислушиваясь. Несколько шагов по коридору. Громкий скрип старого полового покрытия эхом пронесся по зданию и затерялся где-то вдалеке. В ответ ничего, только тишина. Еще несколько шагов. Палаты открыты. Внутри пусто. Незаправленные кровати. Брошенные вещи. Ординаторская с открытой дверью. Пустые столы с ворохом бумаг. Шкафы с лекарствами. Стойки для капельниц. Халаты на вешалках. Запах медикаментов и хлорки, въевшийся глубоко в стены.
Пройдя еще немного, увидел закрытую дверь с табличкой «Заведующий отделением». Ручка повернулась с легким щелчком. Теплый и спертый воздух вырвался из кабинета. Внутри темно. Стараясь хоть что-то рассмотреть, сощурился, но после светлого коридора внутри царил полный мрак. Нащупал на стене выключатель. Свет ударил по глазам подобно вспышке сверхновой. Стол, компьютер, ворох личных дел больных. Обойдя стол, остановился. На полу лежал человек, лицом вниз, в неестественной позе.Марк присел и повернул тело, на удивление легкое. В том, что это уже «тело» он не сомневался, кисти рук и шея неестественного синевато-землистого цвета, волос на голове почти нет. Труп его лечащего врача, имени не помнил, но знакомые черты лица еще можно узнать в том, что от него осталось. А осталось совсем немного. Тело больше походит на мумию с выставки, посвященной древнему Египту. Высохшая почти до прозрачности кожа обтягивает череп, глазницы ввалились. Черный язык в приоткрытом рте ссохся, напоминая угря. Словно из него высосали все жидкости, оставив сухую оболочку.
Он еще несколько минут сидел и рассматривал тело. И думал. Впервые за долгое время мысли текли плавно, выстраиваясь в логическую цепочку, а не носились в хаосе, как рой мух над свежим трупом.
Вроде вот то, чего так долго ждал. Тишина и одиночество. Людей нет. Насчет всех не уверен, но в больнице их точно нет. Легкая тревога за братьев уколола глубоко внутри, под слоями безразличия и отрешенности. Где они сейчас, что с ними? Как с ними связаться? Мобильного нет, и наизусть номеров их не знает. Так же не знает, в какой части города сейчас находится. Можно сориентироваться по станциям метро. Заодно узнать, что произошло, и где все люди.
Осмотревшись, заметил небольшой шкаф в углу. Внутри висит легкая летняя ветровка и пара сменных туфель. В тапочках и больничной робе далеко не уйдешь, поэтому прихватил вещи с собой, мертвому они уже не нужны. Следующая остановка – процедурный кабинет. Связки бинтов, таблетки, мази, капельницы. В обилии названий и бирок можно запутаться, но он точно знает, что ищет. Осторожно срезав бинты с рук, снял старую повязку. Руки покрыты сотней тонких пунцовых рубцов, некоторые уже почти зажили, некоторые еще покрывала запекшаяся короста. Вооружившись пинцетом и ножницами, начал снимать швы, осторожно, одну за другой, вытягивая нитки. Они выходили нехотя, натягивая кожу и с легким хрустом надрывая почти зажившие проколы. Через полчаса на столе собралась горка коротких черных обрезков, а по рукам струились тонкие ручейки крови. Заживляющая мазь приятно охладила кожу, бинты обняли запястья и успокоили жжение. Да, жизнь он не очень сильно любил, но немного пришедшее в себя сознание содрогалось от мысли умереть от заражения крови или гангрены. Справившись с перевязкой, Марк полез рыться по шкафам. Название прописанного препарата не помнил, поэтому распаковывал каждый и смотрел на внешний вид, пытаясь найти ярко-оранжевые капсулы. Поиск завершился успехом довольно быстро, нашел больше двадцати упаковок, в каждой по сотне. На удачу внизу шкафа лежала синяя сумка для переноски медикаментов, сложил в нее таблетки, бинты, мази и антисептики. Урчащий живот напомнил о продуктах, оставленных в палате, пришлось вернуться.
В коридоре осмотрелся еще раз. Уже больше часа он расхаживал по всему отделению, но так никого и не увидел. В зале перед отделением тоже пусто. Одна мысль о тесном пространстве лифта всколыхнула волну злости, предпочел спуститься по лестнице. Шаги гулко разносились по всем семи этажам. Казалось, что вот-вот раздастся крик снизу, и его уведут обратно в палату, но он благополучно спустился на первый этаж. Широкий коридор вывел в просторное фойе. Никого. Стойка охраны и регистрации, диваны для ожидающих – пусто. Вообще ни души. Сбавив шаг, прошел через помещение, осматриваясь по сторонам. Два вендинговых аппарата с едой и напитками разбиты и вынесены подчистую. Входная дверь открыта. Выломанный из косяка доводчик лежит на полу, створки сиротливо покачиваются от легкого ветра.
Теплый уличный воздух приятно наполнил легкие. Марк на секунду задержал дыхание и протяжно выдохнул. Может, память его подводила, но воздух необычайно чист, почти как за городом, не такой, как обычно в Москве – тяжелый, густой и горький. И опять никого. Вообще. Ему это нравилось. Он понимал, что одна из причин его спокойствия это отсутствие людей. Нет больше этих ненавистных, лживых и жестоких созданий. Он один. Его внутренне бешенство, как сторожевая собака, после ухода незнакомца, послушно свернулось на крыльце и спит. Поправив ремень медицинской сумки, он поерзал босой ногой в чуть великоватых туфлях и вышел за забор на пустую улицу.
Часть 2. Пролог.
27 августа
Пригород Воронежа.
Остановив мотоцикл на парковке торгового центра, чуть в стороне от трассы Дон М-4, он поднял визор шлема и осмотрел здание. Стекла на стенах исполинской туши бетонной громадины отражали серо-фиолетовые дождевые тучи. Ветер качал сорванную с доводчика дверь главного входа. На рекламном щите висели вывески заведений фаст-фуда – значит в здании есть ресторанный дворик, есть кухни, холодильники. Здесь просто обязано быть резервное питание, можно зарядить плеер, фонарики, внешний аккумулятор и искупаться в горячей воде.
Ступенек перед входом нет, заехал внутрь прямо на мотоцикле, оглашая рокотом выхлопной трубы пустые коридоры. Сразу за дверью раскинулся просторный атриум со стеклянной крышей. Пол занесло песком и пылью. Где-то высоко, под самой крышей, испуганная шумом мотоцикла встрепенулась и полетела птица. Большинство магазинов закрыты на роллеты, ничего, давно наловчился их вскрывать. Поставив мотоцикл ближе к одной из стен, накинул на плечи перекидную сумку с сидения, проверил хорошо ли застегнуты кофры и отправился на разведку. Старые привычки. Еще ни разу не видел людей за последний месяц, но былая осторожность не покидала.
Луч диодного фонаря пробился сквозь витрины и выхватил из мрака нутро магазина с техникой. Полностью обнесли. Холодильники, телевизоры, микроволновки, фотоаппараты и ноутбуки – все вытащили, оставив только сиротливые стенды с пустыми розетками. Глупцы. И зачем им все это понадобилось? Агонизирующее общество всегда ведет себя по одному и тому же сценарию. На пороге больших бед даже люди среднего класса поддаются истерии и идут на мародёрство. Волна разбоев и грабежей охватила весь мир в июне, только никто не осознавал, что всё это уже бессмысленно. Никто так и не успел воспользоваться наворованным.
Повезло, резервные генераторы нашел быстро. За два месяца скитаний выучил примерную схему торговых центров и логику расположения узлов обеспечения. В этом ТЦ резервное питание находилось, как и в большинстве предыдущих – на крыше, подключенное к двум объемным, каждый не меньше тонны, бакам с топливом. Два генератора гудели и сейчас, сработала автоматика при отключениях внешнего электричества, и запустила агрегаты для непрерывного обеспечения питанием холодильников, пожарной сигнализации и видеонаблюдения. Генераторы работали попеременно, это обеспечивало меньший износ. Проектировщик электропитания, продумавший такие нюансы, явно был не из глупых. Появилась надежда найти что-нибудь не консервированное, от тушенки и сайры уже тошнило. Добрался до щитовой, осмотрел схему автоматов и отключил все, кроме ресторанного дворика – незачем расходовать лишнюю мощность.
Из ряда заведений, выбрал Макдоналдс – ностальгия, что поделаешь. Вода в нагревателе была горячая, и он не стал церемониться: надел шланг прямо на кран и мылся посередине кухни. Хорошо, что всегда таскал с собой запас шампуня и геля для душа в порционных упаковках. Вдоволь накупавшись и слив весть бак, отправился обследовать холодильники на предмет съестного. Понятно, что овощи давно пропали, но котлеты для бургеров, сыр и соусы храниться могут не один месяц. Бинго! В одной из морозилок нашел несколько брикетов котлет. В соседнем обнаружил замороженные булки, чему удивился: не думал, что их хранят в таком виде. Окончательно подняли настроение найденные упаковки квадратов сыра и банки соленых огурцов – ужин сегодня выйдет на славу. Разморозив, обжарил котлеты и собрал немного неказистые, без части ингредиентов, гамбургеры. К его удивлению, в аппарате для газировки стояли заряженные кеги. Завернув плоды своей стряпни в бумагу, поставил их на поднос и добавил к ним стакан Колы. Сделав шаг в сторону столика, передумал, вернувшись за кассу. Натянул на голову лежащую на столе фирменную кепку и подошел к стойке.
– Свободная касса! Добрый вечер, молодой человек! Заказывайте. Десять гамбургеров? Зачем вам столько? А-а-а, в дорогу возьмете… Но, если честно, они холодные хуже пенопласта. Ну, как знаете. Так, только сразу скажу, они без помидорчиков и листьев салата. Ну вот так, проблемы со снабжением. Сырный соус есть. Большой стакан колы? Хорошо, можно хоть двадцать. И с вас – ничего! Все на халяву! – он горько усмехнулся, перепрыгнул кассу и схватил поднос. Скинув бумагу с еще горячего бургера, вцепился в него зубами, забрызгав соком подбородок. Вкуса почти не почувствовал, гамбургеры и горячими были далеко не шедевр. Запил большим глотком газировки. И тут накрыло чувство тоски и сожаления. Все, теперь не придешь в ресторанный дворик торгового центра и не будешь несколько минут выбирать, куда пойти: японские суши или восточная шаурма, американские бургеры или жареная курочка. Теперь незачем несколько минут пялиться на экраны с меню, декларировать кассиру свой заказ и ждать. До «Пурпурного рассвета» это ожидание бесило, но сейчас готов был простоять целый час в толпе таких же, высматривая заветные цифры на мониторе с готовыми заказами. Девушку с наушником и микрофоном на одном ухе, которая отдаст ему еще горячий пакет, вообще расцеловал бы.
* * *