Кот-дракон

В оформлении использованы материалы, предоставленные фотобанком Shutterstok/FOTODOM.

© Саманта Бёрч, текст, 2026

© Вероника Борискина, перевод, 2026

© VikConder, оформление

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Даррену и Хлое, принимающим эту часть меня и придающим мне целостности.

Львиный зев и чертополох

Пролог

Когда-то снежные грифоны не уступали по численности пустельгам, хоть и превышали их размерами и чаще уносили оставленных без присмотра домашних животных.

Как и следует из названия, они во многом походили на своих рыжеватых сородичей, бурых грифонов. Задняя часть их тела напоминала льва, а грудь, крылья и передние конечности – орла. Но нашлось и одно предсказуемое отличие: перья их, как и шерсть, были белыми, точно облака.

У всех, кроме одного.

Один снежный грифон выглядел так, будто являлся прародителем всего рода, – его покрывал кристаллический лед в форме могучих ветвей. Те ветви напоминали серебристую березу, кое-где перемежаясь элементами белой осоки и вербы. Этот снежный грифон высотой в пятьдесят футов бродил по земле под защитой своего Пастуха, человека, которому поручили оберегать великое создание от браконьеров и хищников.

Потому что только этот снежный грифон был неразрывно связан с волшебным колодцем своей родины, и так было на протяжении тысячи лет. Хотя природа его оставалась непостижимой, бесконечное странствие грифона обеспечивало изобилие колодца и поддерживало магию всех ведьм, магов и дракотов на этой земле.

Именно этот снежный грифон отбрасывал тень размером со здание, прежде чем с грохотом обрушиться вниз, сравняв с землей целый лес.

Глава 1

Алоуиша [А-ло-ви-ша] (сущ.)

1. Великая воительница

2. Один из видов вербены, растение, используемое в основном для приготовления чая, но, по слухам, обладающее некоторыми лечебными свойствами; имеет слабый запах лимонного щербета.

В целом Алоуиша Фитильтон гордилась нынешним урожаем Болтливых тыкв, что вовсе не означало, что они гордились ею. Самые пухлые тыквы на грядке – те, которые она как раз вырезала прямо на земле, где они и лежали, – болтали без умолку, пока Алоуиша сидела с краю на коленях на своей любимой мягкой подстилке для прополки.

От некоторых их изречений, казалось, веяло излишним рвением.

– Да как же ты себе мужа отыщешь, когда разгуливаешь в этих тряпках? – прокричала бородавчатая оранжевая тыква прабабушки Этельбы. – Еще и смеешь ведьмой зваться? На вид ты обычная цветочница!

Со стороны могло показаться, будто тыквы рода Фитильтон видят Алоуишу впервые, хотя на деле их появление было частью ежегодной традиции долины.

Провинившееся серовато-зеленое платье Алоуиши, остроконечная шляпа в тон (со слегка изогнутыми полями) и пыльный белый фартук с крохотными розовыми цветочками, увы, не отличались новизной, как и комментарий ее прабабушки.

– В-важно обзавестись наследником, – прозвучал голос другой тыквы – белого, как мел, троюродного брата Гримвальда, раздавшегося ввысь вдвое больше, чем вширь. Он высказал мнение, покачивая стеблем: – Н-никто не ведает, когда его род может внезапно об-борваться.

– Вот именно, – задумчиво подтвердила Этельба. – Может, у твоей дражайшей подруги Айви найдется друг или брат, с которым она могла бы тебя познакомить?

От подобной дерзости у Алоуиши отвисла челюсть. Во-первых, она была премного благодарна, но ее вполне устраивало одиночество, а во-вторых, даже будь это не так, ни друзья Айви, ни уж тем более ее легкомысленный, безответственный брат не соответствовали представлениям Алоуиши о том, с кем можно обзавестись достойным наследием.

«Не реагируй», – мысленно велела себе Алоуиша, стараясь успокоиться, и нервно поджала губы. Она знала, что тыквы только и ждали ссоры, и твердо намеревалась не потворствовать им, напомнив себе, что все же они семья.

«К тому же, – рассудила она, – я бы тоже вечно ворчала, если бы большую часть года проводила в банке из-под варенья».

Ведь именно в этом и заключалась суть Болтливых тыкв: некоторые из почивших обитателей долины осознанно выбирали не завершать свое путешествие в загробный мир, решив задержаться по пути – часто на несколько поколений – в форме остроконечных пятнистых зеленых ядер. Конечно, у них имелось и латинское название, доподлинно известное Алоуише, но она предпочитала называть их – особенно в разговоре с семьей – менее устрашающим и более ласковым термином «семена души». Каждый год, как только долина КорнепутКорнепут окрашивалась в багряные и золотистые тона, именно из этих семян заново прорастали родные жителей долины, чтобы иметь возможность навещать потомков в течение сезона, начиная с Ночи урожая.

– И эти волосы! – пробасила прабабушка Этельба, явно войдя во вкус; ее самая огромная и зеленая бородавка угрожающе задрожала. – Рыжие локоны едва ли создают… подходящее… мистическое впечатление! – И тут ее голос взлетел до вопля, будто старушку смертельно ранили: – И даже не говори мне о косах!

В более впечатлительном возрасте слова прабабушки Этельбы мучили бы разум Алоуиши еще целую неделю. Однако теперь, переступив порог тридцатилетия, она была выше этого. Будучи рассудительной, зрелой ведьмой, она приняла логичные меры предосторожности, вырезав на тыкве, временном вместилище души ее дорогой почившей прабабушки, морду кролика.

Инстинктивно потянув свободной рукой за кончик одной из двух объемных косичек, Алоуиша моргнула… выдохнула и выдавила легкую улыбку. Затем снова сосредоточилась на том, чтобы вырезать лицо на тыкве в зеленую и кремовую полоску как можно более симметрично: пока она, направляя нож палочкой, делала идеальный маленький круг для правого глаза, левый наблюдал за ней. Следом она увела палочку чуть ниже глаз, чтобы нож завис точно между ними; еще одно крошечное движение, легкий взмах по очертанию полумесяца и резная мордочка тетушки Мэдж готова.

– Спасибо, милая, что так быстро! – воскликнула тетя Мэдж, заливаясь безудержным смехом. – А то жуть как щекотно!

Остальные в ряду – с вырезанными и невырезанными лицами – вздохнули и зашевелились, пытаясь отдалиться от новоприбывшей тыквы. Тетя Мэдж слыла болтушкой и сплетницей, а в сорок с небольшим и вовсе забросила колдовство ради безмятежной жизни в роли владелицы паба. С тех пор все единодушно решили: каковы бы ни были причины столь неразумной смены образа жизни, это вполне может оказаться заразно.

– А ТЕПЕРЬ! – внезапно завопила прабабушка Этельба, будто собираясь одной только силой голоса противостоять тому, что поразило тетю Мэдж. – САМОЕ ВРЕМЯ поговорить о твоем ФАМИЛЬЯРЕ!

Примерно в этот же момент Алоуиша осознала, что лучше засунет голову в ведро с пометом куролиска, чем останется здесь, потому она встала, убрала нож в аккуратно сшитый пояс для инструментов и спрятала палочку в карман, напоследок стряхнув пыль и траву с юбки.

Однако прабабушка Этельба не собиралась так просто отпускать правнучку, пока не «закончит с ней».

– Ведьмина… – многозначительно произнесла бородавчатая тыква и посмотрела Алоуише прямо в глаза с таким напором, что та вынуждена была отвести взгляд. Алоуиша знала, какое слово последует дальше, завершая фразу, которой в долине Корнепут страшились все, кто обладал магией, – подмога.

Для непосвященных фраза «ведьмина подмога» звучала довольно безобидно, как избитое клише, которым измученный родитель мог пригрозить ленивому ребенку. Но для коренных жителей долины эти слова обладали особой силой: если кратко, они говорили о благословении – или нет – даром магии.

Для тех, кто родился без дара, выражение означало, что их услуги не требуются, что можно спать спокойно, поскольку соседи, обладающие магическими способностями, все держат под контролем.

Но для юных магических дарований значение было куда глубже: это идиома звучала над тобой с самого младенчества; ее напевали в колыбельной у кроватки, она встречалась в детских стишках, пока твой пухлый кулачок еще неумело сжимал первую волшебную палочку и размахивал ей. Ты впитывал эти слова задолго до того, как учился понимать речь: они проникали в самое нутро, в ту часть сознания, что сформировалась еще до появления способности мыслить. Они первозданны и незыблемы; настолько очевидная истина, что подвергать ее сомнению казалось столь же бессмысленным, как и сомневаться в собственном бытии.

Именно так эти слова и обрушились на Алоуишу, поразив в самое сердце.

Хотя никто, ни обладатель магии, ни простой человек, не мог в полной мере выразить весь смысл фразы, волшебник-поэт Кассиус Центрификус все же попытался сделать это в шестнадцатом веке:

«Ведьмина подмога»: они приходят первыми и уходят последними; они облегчают боль и воодушевляют; они всегда готовы выслушать, поддержать и успокоить.

«Ведьмина подмога»: каждая из них выполняет свой долг; они не просят ни признания, ни награды; они приходят на помощь магическим братьям и сестрам и защищают своих немагических соседей, которые не могут постоять за себя сами.

«Ведьмина подмога»: они вдумчивы и проницательны; они добры и отзывчивы; они яростны и неукротимы; они – мудрецы, врачеватели и защитники.

Алоуише потребовался почти час, чтобы собрать все тринадцать вырезанных за день тыкв (включая крошечную Лисандру, светло-желтую жену троюродного брата Гримвальда), погрузить их в тачку, которую она оставила у задней двери, и в два завоза откатить по грунтовой тропинке в коттедж.

Возникли некоторые споры о необходимости присутствия тетушки Мэдж, но затем тетя свернула свою самую толстую и колючую лозу и запустила ее в самого громкого спорщика, троюродного брата Гримвальда, который каким-то невероятным образом умудрился побледнеть еще сильнее, после чего вопрос быстро решился.

Даже без лоз, теперь безобидно покоившихся рядом, как и у всех остальных, тетя Мэдж выглядела вполне способной управиться со всеми двенадцатью недоброжелателями. Фактически, когда Алоуиша наконец захлопнула сине-зеленую входную дверь, тяжело вздохнула и прислонилась к ней, сквозь волнистые стекла она уже слышала, как тетя Мэдж пыталась запеть «Что мы делали в стогах сена (катились, катились О!)», и потому заранее знала, что вскоре зелено-кремовая тыква единолично займет один из подоконников.

Когда Алоуиша уже собралась заняться другими делами, ее отвлекла небольшая черная птичка, с грохотом свалившаяся с неба на кованый садовый стол, взметнув облако перьев.

– Кроу! – крикнула она и бросилась по узкой мощеной дорожке к месту, где лежала дрожащая птица.

– Он смотрел прямо на меня, Ало! – прохрипела птица по кличке Кроу высоким, гнусавым голосом, который, по мнению Алоуиши, не мог исходить из существа с такими маленькими ноздрями. – Огромный! Он пытался меня убить!

Волна облегчения, перемежаясь жгучим гневом, пронзила Алоуишу, и на мгновение она замерла, не зная, обнять ли этого потрепанного вредителя или встряхнуть его. Кроу, казалось, уловил ее настрой: он напряг чешуйчатые черные лапки, закатил черные глаза-бусинки, раскрыл крючковатый клюв и застонал.

– Если ты таким образом пытаешься вызвать жалость, – сказала она, поправляя шляпу, которую грозил сорвать ветер, – то ты переигрываешь.

– Я мог умереть! – пожаловался Кроу, не сумев до конца утаить обиду в голосе. – Тебе все равно?

– Я уже говорила тебе, – сказала Алоуиша, – если бы они хотели тебя убить, у них было предостаточно возможностей еще до того, как я тебя нашла. И если ты действительно так боишься куролисков, то я не понимаю, почему тогда настойчиво продолжаешь возвращаться к ним в курятник.

«Курятник!» – подумала Алоуиша и ощутила подступающий к горлу ком паники. Она развернулась и зашагала обратно по грунтовой дорожке к постройке, радуясь своим коротким, нелепым коричневым кожаным сапогам, подходящим для неровной земли, но твердо решила по возвращении домой спрятать их среди мешков с компостом и ведер в прихожей.

Будучи ведьмой, формально она не имела права брать плату за услуги – ведьмину подмогу – поэтому в качестве благодарности за свои ботанические заклинания Алоуиша принимала все, от хрустящих булочек и кусочков масла до струн для скрипки, которой у нее никогда не было. В редких случаях, когда приезжала в город с тележкой, она с достоинством обменивала дары у других магов на различные полезные и необходимые ведьме вещи, такие как полироль для котла или услугу по перебалансировке палочки.

Платили ей золотом лишь за одно: ее куролиски высиживали изредка попадавшиеся драконьи яйца, поскольку некоторые виды могли вылупиться только таким путем, а природная тяга куролисков защищать сокровища превращала их в идеальных стражей.

– Мне приходится туда заглядывать, когда ты отказываешься доставать мне лесных мышей, – возразил Кроу, неуклюже вышагивая рядом с Алоуишей. Он явно ушибся при падении, примерно в том месте, где левое крыло крепится к телу. Она сделала себе мысленную пометку проверить его состояние, когда закончит с курятником. – В большом сарае я уже всех съел. Ну, всех, кого не раздавили коровы.

У Алоуиши были приземистые, толстые горные коровки, по высоте почти доходящие ей до груди и дающие кремово-желтое молоко со вкусом крем-брюле. Оно также помогало при сыпи.

На развилке Кроу внезапно вспорхнул и облетел круг, бросая на Алоуишу страдальчески-самодовольный взгляд, пытаясь выдать это за намеренное действие. За первым кругом последовал и второй.

Вздохнув, Алоуиша закатила глаза и, прежде чем Кроу успел достичь земли, протянула руки, подхватила его и вернула на законное место на своем плече.

– Определись уже, – вымученно сказала она, когда они инстинктивно склонили головы, чтобы коснуться друг друга в знак приветствия, прежде чем снова отправиться в путь. – Ты либо дикая птица, которая ловит мышей в лесу, либо домашний питомец, который спит в уютном теплом домике и иногда делится со мной моими же пирожными. Так кто же ты?

Кроу задумчиво склонил голову, моргнул и снова запрокинул ее.

– Я отвергаю сам вопрос.

К тому моменту они уже дошли до обители куролисков, хотя оба услышали их еще на расстоянии. Рожденный из змеиного яйца, высиженного курицей, куролиск в представлении простых людей обычно описывается как нечто вроде демонического отпрыска змеи и петуха, поскольку и самцы, и самки имеют длинный хвост, как у змеи, а также ноги, голову, крылья, переднюю часть тела и – что особенно важно – глотку, как у петуха. Доносившийся из курятника гомон напоминал пение двадцати слегка задыхающихся петухов, возвещающих о наступлении утра – весь день, каждый день, без перерыва – с редкими вкраплениями шипения.

Неслучайно предки Алоуиши построили жилище для куролисков на самом дальнем краю фермы.

– Тебе следует оставлять дверь в этот курятник открытой! Пусть они уходят в лес, где их и съедят! – прокричал Кроу, перекрывая шум. – Уверяю тебя, тот пухлый пушистый куролиск задушил бы меня, если бы ты меня не вытащила!

Алоуиша изумленно покачала головой. Кроу рассказывал эту историю с тех пор, как она нашла его еще птенцом в курятнике той весной. Вот только в случае с куролисками редко приходилось беспокоиться об их туловищах – основная опасность таилась в глазах. Предки куролисков могли убивать одним взглядом, и даже сейчас взгляд их одомашненных потомков был способен лишить чувств человека без магических способностей, а мага повергнуть в состояние похмелья, будто тот перебрал клубничного вина. Поэтому Алоуиша всегда оставалась настороже.

– Вот и постарайся тогда помнить, что ты обязан мне жизнью, когда в следующий раз будешь жаловаться на закуски! – поддразнила она птицу.

Алоуиша уже развязала шнурки красного бархатного мешочка на поясе и достала из него два деформированных шарика медового цвета, каждый меньше отпечатка ее большого пальца; они мерцали в золотистом свете. Сдавив их большим и указательным пальцами, придав форму узкого округлого конуса, она засунула их в уши. Звуки шипения и криков тут же приглушились, будто доносясь из-под воды.

Хвала небесам.

Кроу слетел с плеча Алоуиши и присел неподалеку, на низкой ветке одного из ярко-оранжевых деревьев, обозначавших границу владений Фитильтон.

Пока он перелетал, Алоуиша достала из пояса защиту – богато украшенные очки в серебряной оправе с зеркальными линзами, которые блестели, как масло, и отражали мощную биологическую магию. Наконец, с бедра она сняла пару толстых блестящих чешуйчатых перчаток, покрытых чем-то грубым с бело-желтыми пятнами.

Драконьей кожей.

Натянув их, Алоуиша подошла к курятнику, взяла с крючка на внешней стене жестяное ведро с сушеными кузнечиками и вошла внутрь.

Выведенные в основном ради перьев (мощного магического ингредиента, будь то цельные, измельченные или высушенные для получения эссенции), некогда величественные, почти легендарные куролиски теперь скорее напоминали вредные пушистые комочки.

Когда стая окружила ее, глаза за защитными очками заслезились от запаха их экскрементов – резкого и едкого, – но она моргнула и подняла взгляд поверх их голов, вглядываясь сквозь запотевшие линзы в поисках признаков недавно вылупившегося дракончика: опаленных пятен на каменном полу, царапин от когтей на деревянных столбах, тюков сена, недавно охваченных огнем (о, только не это!).

Проклиная себя за то, что позволила Болтливым тыквам задержать ее дневной обход, Алоуиша высыпала кузнечиков возле ног, выбралась из скопления острых клювов и взъерошенных перьев и поспешила к месту, где оставила новое яйцо, – в гнезде из Urtica ignis[1]. Крапива, любимая пища нескольких видов драконов, имела полезную особенность становиться пугающе желтой и покрываться красными пятнами, когда дракон вот-вот собирался вылупиться. Кожистая скорлупа истончалась, что способствовало контакту с феромонами дракончика, на которые волшебное растение реагировало, приобретая ядовитый облик.

Высиживающий яйца куролиск проявил типичную для их вида преданность и покинул гнездо, как только заметил кузнечиков, поэтому Алоуиша легко поняла, что на этот раз ей повезло; яйцо осталось целым, а крапива – зеленой.

Вторая половина дня прошла, как всегда, в лавке: прохладной, затененной каменной постройке рядом с кухней, где Алоуиша привычно сидела на табурете, отполированном поколениями ягодиц семьи Фитильтон. Здесь она выполняла предыдущие заказы, принимала новые, отправляла посыльных птиц их владельцам, приглашая забрать тыквы – и заклинания, после пары часов работы в теплице – на Ярмарке урожая через два дня.

В основном все проходило по стандартному сценарию: миссис Ханисакл обменивала небольшой мясной пирог на еще один экстракт тиклера для лечения сенной лихорадки своего сына; мисс Гулати из магазина рыболовных принадлежностей вниз по реке присылала банку червей (все еще извивающихся, к радости Кроу) в обмен на мазь «Хлопковый дождь» для сухих рук, и еще несколько других заказов в том же духе.

Единственное неожиданное удовольствие – то, от чего сердце Алоуиши забилось чаще, – принесло письмо от мистера Киньесо, владельца магазина «Обилие драмалов» в городке Корнепут. Правый нижний угол пергамента был обожжен.

Дорогая ведьма Фитильтон,

Надеюсь, вы хорошо проводите осень и пребываете в добром здравии.

ПОМОГИТЕ!!!

Дракоты опустошили запас драконьей мяты!!! Они ОДИЧАЛИ!!!! Требуется СРОЧНАЯ помощь!!!!!

В обмен на сохранение конфиденциальности я предлагаю вам прийти в мой магазин в удобное для вас время.

Надеюсь на вашу любезную помощь и желаю всего наилучшего вам, вашей прекрасной ферме, магазину и дому.

P.S: ВОЗВРАТНАЯ УПАКОВКА ПРИЛАГАЕТСЯ!!!

Алоуиша сразу смекнула, что к ней обратились отнюдь не оттого, что она знакома с данным растением, и уж тем более не из-за ее умения вмиг сварить противоядие. Скорее всего, мистер Киньесо обратился к ней лишь потому, что Алоуиша, еще четверть века назад перешагнув возраст, в котором большинство магов обретали фамильяров в виде дракотов и формировали с ними магическую связь, так и не сумела этого сделать. Таким образом, мистер Киньесо не рисковал репутацией, признавая ошибку перед человеком, не входящим в число его клиентов.

По крайней мере пока.

Какова бы ни была причина, она не могла омрачить волнения Алоуиши от перспективы наконец-то принести домой своего собственного дракота. Вооружившись волшебной палочкой, она приказала серебряным секаторам срезать алые сережки с маленького куста кошачьей грусти в магазине.

Потрепанный посыльный голубь мистера Киньесо не спешил возвращаться в дом, полный бесчинствующих котов-драконов, или попросту дракотов. Так что Алоуиша пообещала Кроу весь пирог миссис Ханисакл, если он немедля доставит посылку в город вместе с запиской Алоуиши, сообщавшей владельцу магазина, что ведьма прибудет на встречу на следующий день, прямо к открытию дверей.

Наблюдая, как Кроу исчезает за горизонтом, Алоуиша подумала, что он был замечательным, незаменимым компаньоном, однако связь между ведьмой и дракотом считалась уникальной.

Большую часть жизни Алоуиша мечтала ее почувствовать.

Глава 2

Панкейки.

Именно они всегда первыми приходили на ум Алоуише, стоило ей переступить порог магазина мистера Киньесо. Для других магов этот запах был настолько обыденным и знакомым, что они вскоре просто переставали его замечать. Однако Алоуиша, не окруженная каждый день котами-драконами (а если использовать правильное название, котятами драмалов), отчетливо уловила запах кленового сиропа еще до того, как над дверью умолк медный колокольчик. Запах исходил от шерстки дракотов и напоминал ей о больших стопках панкейков с маслом.

Закрыв глаза, Алоуиша втянула аромат.

«Лучше насладиться им, пока я тоже не привыкла!» – сказала она себе, ощущая легкое головокружение.

Где-то в груди вспыхнул яростный, яркий огонек предвкушения.

Алоуиша открыла глаза и тут же заметила мистера Киньесо. Большинство волшебных жителей Корнепута с теплом отзывались об этом мужчине, не имевшем магических способностей, считая его опорой долины и тем, кто подарил им любимого фамильяра – дракота в их восьмилетнем возрасте.

Заметив, как сильно он изменился с момента их последней встречи, Алоуиша с болью осознала, сколько лет с тех пор минуло. Некогда худощавый мужчина теперь был округлым и румяным; от его темных волос осталось лишь несколько тонких, поседевших от возраста прядей, прилипших к полысевшей голове. Его фирменный зелено-золотистый жаккардовый жилет был на размер или два меньше, а перламутровые пуговицы натянулись на белой рубашке. Жилет, рубашка и бриджи усыпала шерсть всех цветов, и Алоуиша могла разглядеть редкие тонкие царапины и опаленные волоски на мясистых руках.

Мистер Киньесо повернулся к Алоуише и раскрыл руки так же широко, как и растянул губы в улыбке.