И снится мне сон

Дочка тихо заметила:

– Опять он за свое… Вы повоевали в своей жизни достаточно! Не торопитесь туда, пожалуйста.

– Нет, кызым, человек не может жить вечно, каждый умрет рано или поздно, но вопрос в том, как… Я всегда думал, что смерть приму в бою, а не как больной, немощный и никчемный старик. Молю Аллаха лишь о том, чтобы он дал мне такую возможность и после смерти обо мне сказали бы – «он погиб с оружием в руках», а не «он умер, лежа в постели», – отводя взгляд к стене, проговорил отец, о чем-то размышляя про себя.

– Турсун-ага, идемте пить чай! – окликнула Токий в попытке остановить грустные мысли старика. – Я принесла горячий хлеб и лично для вас горстку кураги, говорят, это очень полезно, – перевела тему Токий.

Айбике поставила пиалки и серебряными кусачками наломала кусковой сахар. К чаю непременно подавался корт, это сушеные кусочки соленого творога. Токий засунула в рот такой ломтик, и две подружки в компании больного отца принялись чаевничать.

Между молодыми женщинами была добрая и искренняя дружба. Токий помогала одинокой девушке, ведь той с больным отцом приходилось тяжеловато. Айбике тоже в свою очередь всячески поддерживала Токий. Каждый день жена муллы приносила для них каравай хлеба. Иногда в летнюю жару две подруги шли к берегу Урала и, спрятавшись от чужих глаз за двумя огромными круглыми валунами, купались в холодной воде реки. Освежившись, они садились в тень от тех каменных валунов и душевно болтали. Откуда взялись тут эти круглые камни с человеческий рост, никто не знал. Они всю жизнь тут лежали, возможно, и сейчас, спустя сто с лишним лет, они там. Девушки, прячась от жгучего солнца, садились в тенечек и полушепотом болтали, чисто по-женски посмеивались, обсуждая пикантные новости из жизни аула.

На обратном пути собирали в подолы кизяк (сухое топливо для печки) и возвращались к повседневным заботам.

Прошло горячее лето. Уже поздняя осень, она, как нелюбимая жена, безжалостно хлестала унылую степь промозглыми дождями. По утрам иней покрывал жухлую траву. Приближалась зима.

Токий встала до рассвета, затопила печку, на керосинке вскипятила чай для мужа, ведь Ахмет до зари уходил в мечеть. Супруги, умывшись, тихо позавтракали.

После ухода мужа Токий закрыла за ним дверь на крючок. В маленькое окошко уютной мазанки мелко царапался осенний дождик. Надо бы идти к скотине, но ненастная погода так и толкала обратно на теплую подушку. Женщина секунду помедлила, раздумывая, и все же шагнула к теплой постели: «Посплю еще чуток», – подумала она, засыпая.

И снится ей сон…

Будто зима… Метель, не видно дороги. Они вдвоем с мужем куда-то идут сквозь буран. Тут Токий обращает внимание на то, что она босая, а супруг совсем голый. Им наперерез бежит какая-то женщина в красивом платье и белом платке, она на ходу хватает Ахмета за руку и тянет его прочь. Токий кричит:

– Эй! Стой! Куда? Ты кто?!

Женщина оборачивается и отвечает:

– Ты не узнала меня? Я – твоя мать!

– Ты давно умерла! Ты мертвая! Не трогай моего мужа! У нас шестеро детей! Оставь его! – Даже во сне Токий охватила жуть. Она будто зовет своего мужа:

– Ахмет! Куда ты? Вернись! – А муж будто молча стоит к ней спиной и не оборачивается.

– Отпусти его! – изо всех сил кричит Токий, обращаясь к той женщине.

– Кызым, смотри, какой у меня для тебя есть подарок. – Женщина в платке протянула своей дочери зеркало в красивом обрамлении. Токий взяла будто его в руки, взглянула и резко отпрянула. В зеркале отобразилось лицо ветхой старухи. Оно было страшное, вдоль и поперек испещренное сухими потрескавшимися морщинами, а голова была лысая, лишь какие-то редкие растрепанные пряди седыми нитями свисали на плечи. В ужасе Токий вскрикнула и проснулась.

Сердце колотилось. В голове лихорадочно забилась мысль: «Ой, какой плохой сон, о Аллах, что-то будет…» Удушающая тревога встала в горле комом. Она подошла к спящим детям, зашептала молитву, поправляя на них курпе (одеяла из овечьей шерсти). Сунув ноги в калоши, Токий отправилась в сарай, пытаясь справиться с плохими мыслями.

Этот сон она потом вспоминала всю жизнь, выстраивая в памяти события, разделившие ее жизнь на до и после.

Шли смутные тридцатые годы двадцатого века. Уходя от навязываемой большевистской власти, бывшие хозяева казахской земли углублялись в бескрайние степи, объединялись с другими подобными группами, формируя басмачество. За свою власть вчерашние богачи начали битву не на жизнь, а на смерть. Во время ночных набегов басмачи безжалостно карали всех, кто хоть мало-мальски был связан с большевиками.

От ненависти к советской власти басмачи сжигали людей живьем в их юртах, подвергали смертным пыткам, не жалея ни стариков, ни детей. Бывшие баи, как озверевшие, мстили своим недавним батракам за то, что те подчинились новой власти и не захотели встать в ряды защитников старой жизни. Эти группировки были хорошо вооружены, поскольку были частью организованной армии. Басмачи нападали ночью внезапно, чтобы казнить приверженцев нового порядка. Старались это делать публично и с восходом солнца под топот копыт исчезали за горизонтом, ускользая от наказания.

В одну из таких ночей беда все-таки пришла в дом Токий. Чего она боялась больше всего в жизни, то и случилось.

Ахмет с утра и до поздней ночи трудился то в школе, то в мечети. С ним рядом всегда был друг детства – Амантай, который теперь исполнял обязанности председателя колхоза. Родной брат муллы Калтайбек и еще несколько молодых ребят по собственному желанию вошли в команду активистов. Они поддерживали друг друга во всем и держались кучкой. Власть выделила материалы для обустройства школы, потому что существующее медресе при мечети становилось тесным. Друзья молодого учителя своими руками сооружали дополнительное помещение, Ахмет был в их числе с молотком в руках. Все свое время, свободное и несвободное, он посвящал школе, даже учебные принадлежности мулла частенько покупал на собственные средства, чем вызывал упреки жены.

Токий по заведенному режиму принесла обед строителям и, взяв мужа за руку, с тревогой в голосе шепнула ему на ухо:

– Ахмет, мне приснился плохой сон. Чую, случится что-то нехорошее! Жаным, давай уедем в район, мне страшно. – Слезы полились из глаз жены. – Вот увидишь, случится беда! – Жена затряслась, закрыв ладонями лицо.

Ахмет мягко обнял жену за плечи, ее мелко колотило.

– Успокойся, алтынэм (моя золотая), все будет хорошо. Мы уже не раз это обсуждали. Зайди в мечеть, сядь в уголок и почитай молитвы. Чему быть, душа моя, того не миновать. Аллах все управит, как должно быть, – таков был его ответ.

Чуть позже Токий зашла к Айбике и за чаепитием рассказала ей свой сон.

– Уходить тебе надо! – произнес Турсун-ага, с трудом поднимаясь со своей лежанки, которая представляла из себя груду овечьих шкур, выложенных в стопу на земляном полу. – Брать детей и уходить в Новоорск. Там милиция, там тебя, как жену учителя, всегда защитят. Если Ахмет хочет, пусть остается, а тебе надо думать о детях. Если придут басмачи, они не пощадят ни тебя, ни твоих детей.

Токий, помолчав немного, озвучила свое решение:

– Завтра отвезу детей к Манатбаю, а сама вернусь сюда. Ахмета не оставлю одного.

Но она не успела осуществить задуманное.

Ряды школьников пополнялись. Ахмет на самой заре призывал к молитве с минарета, затем шел в школу и с утра учил детей. Вечером классы наполнялись взрослыми, которые тоже учились с удовольствием, посмеиваясь друг над другом. Маленькое помещение уже не вмещало в себя всех желающих. На носу была зима. Ноябрь напоминал о себе утренней изморозью и тонким ледком на Урале. Ахмет, отпустив учеников, присоединился к своим соратникам, которые делали самую черную работу, чтобы успеть до снега. Они на костре грели воду, босыми ногами месили глину с соломой, добавляя туда навоз. Из этого месива делали саман (большие кирпичи) – строительный материал для дополнительного помещения. Хотелось доделать работу сегодня, чтобы завтра приступить к новому этапу.

Айбике накормила отца ужином и пошла во двор закрыть на ночь скотину. Турсун, лежа в тишине, вдруг почувствовал, как вздрагивает степь. «Топот копыт!» – подумал Турсун. Он скатился с лежанки и настороженно приложил ухо к земляному полу юрты. Приближающийся топот слышался отчетливо. Качаясь, Турсун поднялся и пошел к выходу.

– Айбике, беги предупреди жену учителя, сейчас в ауле будут басмачи, чтобы уходила с детьми. Беги быстрее ветра! А я здесь их отвлеку.

– Да с чего ты взял?! Тихо вокруг.

– Я сказал, беги как молния!

Айбике торопливо накинула на голову темный платок, чтобы в ночи ее не было видно, и с оглядкой задами побежала на окраину аула, где на берегу Урала подвергалась смертельной опасности ее подруга с детьми.

Процесс стройки затянулся допоздна, на небе уже появились первые звезды, когда заслышался дальний глухой топот копыт. Строители переглянулись, тревога блеснула в их глазах.

Все поняли: это – басмачи! Через мгновение к топоту добавились свист и гортанные вопли. Орава степных убийц неслась во весь опор, вздымая кверху винтовки. Они ворвались в аул и напрямки направились к школе, как будто знали, что там как раз все, за кем они пришли.

Селение в страхе замерло.

Завидев издалека группу учителя, всадники, торжествующе перекрикиваясь между собой, стали окружать команду строителей. Бандиты злорадствовали от собственного превосходства над кучкой безоружных людей. Предводителя басмачей, маленького и сухонького старика, рвачи пропустили вперед. Он выглядел уставшим, его мудрый взгляд остро прошел по каждому из окруженных. Вожак поднял руку, и все замолкли. Говорил он тихо и медленно, как будто нехотя.

– Ассалам уалейкум, строители социализма! Я смотрю, вы все в сборе! И учитель, и его подпевалы тут. А вы, юнцы, что здесь потеряли? Тоже строите коммунизм?! Затуманил учитель вам мозги… Привел вас сюда на верную гибель. Вам сегодня всем придется уйти в мир иной. Аллах вам судья, вы сами выбрали такой исход. – Старый командир наклонил голову и стал молча наблюдать, как его головорезы, нагло усмехаясь, гарцуют вокруг обреченных. Ночной воздух наполнился запахом перегара. Басмачи были пьяны. Они дико хохотали, передавая друг другу косяк с анашой.

– Ну что, учитель… Ты так и не выбрал между Аллахом и Лениным?! – выкрикнул сухопарый красавец, с ненавистью глядя на кучку окруженных. – Я сегодня лично своими руками покончу с твоими кутятами, а твою жену увезу в степь и сделаю своей наложницей. – Толпа пьяных всадников издевательски загоготала.

– И мой сосед здесь, – продолжал красавчик. – Ну здравствуй, Амантай. А помнишь, как ты ходил в рваных штанах, и моя мать отдала тебе старые дедовские портки… А?.. Помнишь, голодранец? – Пьяные басмачи взяли в кольцо кучку невооруженных людей.

Старый предводитель прервал злую речь молодого басмача.

– Помолчи, Жанарбек!

Он вновь обратился к пленникам, каждое слово произнося неспешно и отчетливо.

– Вы предали законы наших предков, надеюсь, вы это понимаете. Вы предали казахский народ, продав наши обычаи какому-то русскому Ленину. Вы думаете, вы нужны ему?! За что вы кладете свои головы?! Сегодня вся ваша порода будет стерта с лица земли в науку остальным. В живых не останутся ни жены предателей, ни их дети. Вас предупреждали, что из-за большевистских идей вы погибнете, но вы упорно продолжали идти против нас! Теперь не обижайтесь!

– Хамза, Аскер, приступайте! – в голосе атамана обозначились нотки холодной жестокости. – Жен и детей этих неверных тащите сюда, будут здесь публично казнены, а жилища их сжечь дотла!

В этот миг красавчик Жанарбек вдруг захрипел и, выкручиваясь, повалился из седла. Из его горла торчала рукоятка ножа. Басмачи встрепенулись от неожиданности, воинственно загалдели и задергали удила.

В следующий миг с противоположной стороны сухо и хлестко ударил выстрел. Лошадь Хамзы, выкатывая глаза, вздернулась на дыбы, и всадник сполз назад, вздымая руки. Следом за ним безжизненно повалился еще один всадник. В группе басмачей началась паника. Старый главарь, пригнув голову, осторожно отодвинулся в тень.

Вдруг из темноты раздался голос больного старика:

– Эй! Убийцы! Я здесь! – Лунный свет обозначил силуэт с ружьем. Это был отец Айбике. Он, больной, собрав последние силы, поднялся со своего ложа, чтобы помочь невооруженным ребятам у школы и молодому учителю, к которому испытывал глубокое уважение. Больной мужчина осознанно пошел к своему последнему шагу на этой земле: «Аллах услышал мою молитву, хвала Всевышнему, он предоставил мне великую возможность погибнуть в бою», – шептал себе Турсун, заслышав пьяные выкрики убийц. Старик поднялся на ноги, снял со стены ружье, зарядил его и шатающейся походкой вышел к мечети.

Встав в укромное место, он выпустил два патрона из своего охотничьего ружья и сразил наповал двух басмачей, тем самым отвлек на себя внимание. Этим он спас несколько молодых жизней, которые, воспользовавшись паникой, спрятались в темных лазейках, которые знали только они. Турсун шагнул из тени, чтобы его увидели, и громко окликнул бандитов. Те остервенело кинулись к нему, кто-то накинул на больного стрелка веревку и дернул, чтобы привязать к своему седлу. Такой вид смертельной пытки басмачи использовали против своих врагов. Но им не удалось насладиться местью. Сердце больного старика остановилось прежде, чем веревка коснулась его шеи.

Этот человек погиб, как и мечтал, достойно дав свой последний бой. Его уже мертвое тело лохматый басмач поволок на веревке по ночной дороге, победоносно гикая. Вдруг ему в спину откуда-то хлопнул выстрел. Лохматый дернулся и безжизненно завалился на гриву коня.

– Да мать твою… Кто там стреляет?! – хрипло ругнулся атаман и из своего убежища дал команду: – Найти и разорвать на куски! – А сам предусмотрительно углубился в тень. Головорезам стало не до смеха. Не понимая, что происходит, и пытаясь обнаружить неизвестных стрелков, вояки беспорядочно закружились у мечети, стреляя в темноту куда попало.

Айбике подбежала с задней стороны двора. Токий сидела как каменная на завалинке и ждала мужа.

– Токий!!! Беги!!! Басмачи идут! Через минуту они будут в ауле! Они придут убивать тебя и твоих детей! Беги! – крикнула Айбике.

Токий мгновенно дернулась с места.

– Айбике, отведи моих детей к валунам, ждите меня там! – Она кинулась к спящим детям. – Девочки мои, цыплятки мои, встаем! Бегите с Айбике, она вас спрячет. Не надо плакать, не надо ничего бояться. Я скоро к вам приду. Все! Бегите!

Одним прыжком жена учителя влетела в чулан, из тайника, известного только ей, выдернула отцовский боевой нож, который ей достался по наследству. Сняла платок и острым лезвием резанула свои волосы с серебряными монетами, чтобы их звоном не обнаружить себя перед врагом. Нож сунула в сапог. Со стены схватила охотничье ружье, ловкими движениями зарядила оба патрона.

«Если вы убьете моего мужа, я за него одного положу трех ваших», – подумала Токий, сжимая мертвенно-бледные губы.

Затем, скинув калоши, оставшись в одних масэ, дочь степного воина, как дикий зверь, бесшумно ступая, почти ползком направилась туда, где уже заслышались пьяные выкрики басмачей.

Токий знала все ходы, канавки и ложбинки вокруг школы. Она незаметно, по-кошачьи приблизилась к месту действий, сжимая в руке ствол ружья. Женщина сползла в водоотводную канаву и, заняв удобную позицию, стала наблюдать.

Красавчик Жанарбек, вытанцовывая на своем мощном коне, издевался над плененными, кривя пьяный рот. Она понимала, почему этот молодой мужчина испытывал особую злость к ее мужу. Тогда, несколько лет назад, она отказала ему. Жанарбек и вся его семья были оскорблены, что девушка предпочла им, богатым, какого-то нищего сына муллы. Теперь красавец мстил от всей души.

«Вот ты и будешь первым, – подумала Токий, осторожно вытаскивая нож из сапога и, как учил ее отец, не спеша, но точно метнула в красавчика. Нож попал в цель, блеснув дорогой рукояткой. Жанарбек медленно сполз с седла и повис одной ногой в стремени. Никто ничего не понял, только Ахмет увидел и узнал рукоятку ножа. Он вздрогнул. Токий тем временем взяла в руки ружье и положила палец на курок, высматривая следующую жертву. Ее взгляд наткнулся на одинокую фигуру с ружьем, она узнала больного отца Айбике. Мужчина, не прячась, открыто, широко расставив ноги, стоял на дороге. Старик бахнул из ружья раз, следом сразу второй. Басмачи от неожиданности заметались.

– Эй! Убийцы! Я здесь! – громко крикнул Турсун-ага и почему-то рассмеялся так громко, что по ночной степи разнеслось эхо. Токий поняла, что старик таким образом старается отвлечь противника на себя. Жена муллы видела, как на него упала веревка, как затянулся узел, и басмач с лысой головой поволок тело по земле.

«Все! Умер Турсун-ага, – пронеслось в голове. – Нет, не умер! Погиб! Выпросил-таки у Всевышнего геройскую смерть!» – И, прицелившись в голову уходящего всадника, спустила курок. Лысый ткнулся лицом в гриву. Конь басмача неожиданно остановился, будто не хотел тащить двух покойников.

Бандиты врассыпную кинулись искать неизвестного стрелка. Ахмет понял, кто стреляет. Он с диким криком, в исступлении, схватил деревянную лестницу и кинулся, перерезая путь нападавшим, чтобы хоть как-то помешать им. Но силы были неравны. Пьяная толпа вооруженных винтовками и плетьми всадников и два мирных безоружных парня. Первым упал Амантай, он вскинул руки в попытке схватить вражеского коня за уздцы, хотя бы на одну секунду задержать убийц – вдруг это мгновение спасет чью-то жизнь…

Падая, сраженный пулей, Амантай мертвой хваткой держал уздечку, и конь застопорился, споткнувшись об него. Кто-то из басмачей, увидев это, выпустил очередь. Тело лучшего друга безжизненно повисло на упряжке.

Ахмет сразу понял, отчего в груди стало так горячо. Он покачнулся, прижимая руку к сердцу, в последний раз глубоко вздохнул и упал лицом к небу. Его раскосые глаза застыли, глядя на вечные звезды.

Два друга, Ахмет и Амантай, лежали рядом.

Старый атаман спешился и подошел к погибшим. Наклонившись над учителем, он начал тихо разговаривать то ли с убитыми, то ли сам с собой:

– Вот как все перевернулось. Ты был сыном моего друга, а мне пришлось убить тебя! С твоим отцом мы выросли вместе. – Он встал перед телами убитых на одно колено и, шепча заупокойную молитву, ладонью закрыл их мертвые глаза.

Затем поднявшись в седло, атаман сухо отдал команду своим бойцам:

– Сжечь все дотла, и уходим! Здесь не должно остаться… – Он не успел договорить фразу, бахнул выстрел, и старый командир медленно повалился на один бок. Он крутанул головой, выискивая звериным взглядом своего убийцу. На мгновение Токий показалось, что глаза их встретились и что старик глянул ей прямо в душу своим цепким мудрым взглядом.

До последнего воин держался за гриву своего преданного коня. Рука его упорно тянулась к винтовке. Оскалив в бессильной злобе рот, он пытался удержаться в седле, судорожно сжимая пальцы. Старый басмач не собирался сдаваться, изо всех последних сил он пытался поднять винтовку и выстрелить в своего убийцу, но жизнь покинула его. Тело атамана, безжизненно вывалившись из седла, оказалось на земле рядом со своими жертвами…