– Подожди… Не так быстро… Результаты будут готовы только завтра. Но будем надеяться, что все обойдется, с Б-жьей помощью, – сказала медсестра, приобняв Аню. – А пока следи за знаками, я уверена, что тебе дадут знать свыше… Ну, переодевайся, иначе замерзнешь. И не стой голыми ногами на кафельном полу. Я пойду принесу дисконтную карту салона красоты.
…Оказавшись в вестибюле, Аня сразу увидела салон. На вращающихся кожаных креслах сидели девочки, девушки, женщины и бабушки, в больничных халатах, в тапочках, в вязаных носках. Жужжали фены, и улыбчивые стилисты укладывали их волосы и парики. Клиентки улыбались своим отражениям.
Аня отошла от витрины и побежала к выходу, мимо кафетериев и лавочек, мимо аптек и магазинов одежды… Удивительно, какой насыщенной может оказаться жизнь пациентов больницы…
У центрального входа по-прежнему находилась блондинка, подключенная к переносной капельнице. На этот раз она не курила, а сидела на лавочке, впившись глазами в потрепанную книгу Ремарка.
Аня улыбнулась и пошла к шлагбауму. Подойдя поближе, она заметила, что он перевязан изолентой, точь-в-точь как очки ее дедушки, ушедшего много лет назад.
– Видишь, буквально пять минут назад треснул… – сказал постовой. – Пока ремонтники не приехали как-то замотал на скорую руку…
– Очень хорошо, – кивнула Аня. – Значит, обойдется.
– Да! У нас быстро чинят.
– Я не сомневаюсь, – засмеялась Аня. – А где у вас ближайший салон красоты?
Красно-белые полоски
…В фарфоровую чашку, наполненную водой, опускают маленькие скомканные клочки бумаги, которые, едва только погрузившись в воду, расправляются, приобретают очертания… становятся цветами, домами, плотными и распознаваемыми персонажами, так и теперь… все обыватели городка и их маленькие домики… все это… всплыло из моей чашки чаю.
Марсель Пруст
«В поисках утраченного времени»
Прав был Пруст, распознав в чашке липового чая очертания своей жизни. Малейшие детали, ароматы и цвета хранят в себе отпечатки прошлого. А может, это мы выгравированы в этих деталях…
Рабочая встреча. Экран, блокноты, графики, бумажные стаканы кофе… Неожиданно замечаю красное пятно в руках женщины. Сфокусировавшись, вижу, что это белая фарфоровая чашка в красную вертикальную полоску. От чашки поднимается пар. Женщина добавляет пакетик сахара. Звонко размешивает. Пьет.
…Красно-белые полоски обоев. Кухня в пятиэтажке деда и бабушки. Запах жженого сахара и карамели домашних леденцов… Пузырьки заварного крема для горячих вафель в потемневшей кастрюльке на плите, дребезжащий холодильник ЗИЛ и шелушащаяся краска потолка.
Я боюсь причудливых очертаний скомканной штукатурки и не смотрю вверх.
Из гостиной слышен приглушенный телевизор – заставка программы «Вести». Пульт замурован в лоснящийся полиэтиленовый пакет на тумбочке. Моя подружка, собачка Микки, тявкает в унисон экрану и виляет хвостом.
На столе граненые стаканы в железных подстаканниках. Крепкий чай «Три слона», рафинад и яблочное повидло на фарфоровом блюдце. Баночка лекарств, коробка шахмат. Вечер. Зеленый абажур ночника.
Дедушка сидит спиной к столу, у фортепиано, на котором вольготно расположился величественный деревянный орел. Раскрыты помятые временем желтые страницы нот, но дед играет по памяти «Хава Нагилу» и «Тумбалалайку». Бабушка вздыхает, убирая в очередной раз оставленную на кресле мандолину.
Окна открыты, и через погнутую синеватую сетку от комаров в комнату залетает робкий весенний ветер с ароматом сирени. На улице скрежещет трамвай и кто-то бьет о стену футбольный мяч.
В прихожей запах гуталина, сквозь створки шкафа выглядывает шершавый рукав пальто.
Я останавливаюсь перед зеркалом. На меня с интересом смотрит девятилетняя девчушка в синем спортивном костюме. Русые волосы чуть выше плеч, удивленные зеленые глаза, в руках плюшевый дракончик.
Музыка смолкает. Закрывается дверь. В подъезде сыро и темно.
Улица. В предзакатных солнечных лучах появляется трамвай и приглашает войти внутрь.
Я оборачиваюсь в поисках дома и не вижу ничего, кроме ровной зеленой травы, покошенного гаража и покинутой голубятни.
Таксист
На дворе стояла нью-йоркская зима 2005-го. Мне было девятнадцать c копейками. Вот уже три месяца я жила в бруклинском районе Краун-Хайтс, в бейсменте[6 - Бейсмент (англ.) – цокольный этаж частного дома, который зачастую сдается хозяевами.] с подружками, училась в институте, гуляла по музеям, а по утрам покупала себе кофе в бумажном стакане с крышечкой – совсем как взрослая.
Теперь же, когда меня пригласил на свидание молодой человек из самой Австралии, все изменилось. Его звали Ави, или Авраам, он приехал в Америку недели полторы назад, а больше я о нем ничего не знала. Но очень хотела узнать.
Об Ави мне рассказали неделей раньше Хаим и Эстер Серебрянские. Они жили по соседству и, несмотря на почтенный возраст, частенько звали меня в гости, как и многих других студентов, оказавшихся в городе без семьи.
Хаим любил готовить, но у него так себе получалось, а может, он просто не хотел утруждать Эстер, у которой сильно болели ноги.
Я старалась помочь на кухне.
– К нам недавно заходил один мальчик, – сказал Хаим, доставая из духовки разваливающийся противень из фольги с чересчур загорелым картофельным куглом.[7 - Кугл (идиш) – запеканка, традиционное блюдо восточноевропейской еврейской кухни.] – Я думаю, тебе стоит с ним встретиться.
– А что в нем хорошего? – спросила я, неожиданно покраснев.
Хаим улыбнулся.
– Об этом ты узнаешь на первом свидании… Как у тебя со временем, скажем, во вторник?
Во вторник у меня были лекции по античной истории, но разве это может остановить желающих написать собственную?
Я летела с занятий, перепрыгивая через гулкие ступеньки института, по направлению к метро, чтобы успеть в сто первый раз пересмотреть гардероб, выпрямить утюжком волосы, – девчонки, вы мне на затылке распрямите? – навести марафет, разносить новые сапоги на каблуках, специально купленные накануне…
Разумеется, я страшно опаздывала. Сапоги по-предательски жали, соседки по комнате осыпали «дельными» советами…
Ровно в шесть раздался звонок в дверь. На пороге стоял высокий широкоплечий молодой человек в добротном сером пальто и черной шляпе. Он застенчиво улыбнулся и поздоровался.
– Вы Сара? – Я кивнула и про себя отметила большие карие глаза, овальные очки и по-детски открытую улыбку.
Мы вышли на Кингстон-авеню. Ави рассказал анекдот, я рассмеялась, приказала сапогам не давить и немного перестала нервничать.
В тот вечер в Нью-Йорке шел снег – первый, робкий, пушистый… Ави поднял руку, чтобы поймать такси. Из-за угла выехал дребезжащий, как Карлсон, драндулет и остановился около нас.
Смуглый водитель опустил окно, подмигнул нам и сказал по-русски:
– Наконец-то! Я уже заждался. Давайте садитесь скорее!
Мы удивились, но сели на заднее сидение. Из колонок доносилась восточная инструментальная музыка.
Ави назвал адрес кафе, а затем сказал мне всего два слова:
– Ну… рассказывай.
«Что рассказывать-то?» – заерзала я. Что страшно боюсь тебе не понравиться? Что пытаюсь сделать вид, какая я независимая? Что хочу позвонить в Москву маме?
И пока я скребла по сусекам памяти, что именно стоит вспомнить из случившегося за последние девятнадцать лет жизни, таксист притормозил на светофоре, сделал музыку потише и неожиданно повернулся к нам.