Если любимый цвет Фредерики – красный, то моя мама предпочитает розовый. Она затянулась в нежно-розовое платье-футляр, украсив его большим ожерельем с бриллиантами и подходящими по стилю сережками. Пепельные волосы были забраны в ее фирменный пучок. Не припомню ее вообще когда-нибудь с распущенными волосами.
Она подошла прямо ко мне. Я съежилась и приподняла голову. Я справлюсь.
– Мэдисон.
Ох-ох. Тут не приходилось надеяться ни на каплю тактичности.
– Рада видеть тебя, мама. – Если быть точнее, рада наблюдать произошедшее только что изменение в ее лице.
Я знала, что не мне судить ее. Я либо унаследовала ее тщеславие генетически, либо впитала ее воспитание, хоть и пыталась быть более глубоким человеком. В ее возрасте я, скорее всего, тоже сделаю пластику лица. Ну если смогу себе это позволить финансово, что вызывает сомнения.
– Знаешь, что мне сегодня пришлось делать? – спросила она требовательным тоном, и я глубоко вдохнула, отметая первые напрашивающиеся варианты ответов.
Слишком бурно реагировать на мнимое оскорбление?
Составлять список, в чем я не преуспела и разочаровала тебя?
Надуться на то, что кто-то не признает твои заслуги и важность?
Сесть на новую диету?
В итоге я сказала просто:
– И что же? – вроде как безопасная реплика.
К нам присоединился отец:
– Что я пропустил?
Наступила неудобная пауза. Мама была раздражена тем, что ее прервали, а я не знала, что говорить дальше. Ему было нечего добавить, кроме уже заданного вопроса. Насколько я могу вспомнить детство, отец никогда, в сущности, не беседовал со мной. Дальше одного вопроса он не заходил. Никогда не могла понять, как человек, способный долго и вычурно распинаться перед СМИ и богатыми спонсорами, с таким трудом общался с собственной семьей.
В дверях появился Кофлин и объявил, что ужин готов. Я хотела снова поцеловать его за то, что временно спас меня от продолжения разговора с матерью.
Все прошли в столовую парами. Я шла одна в замыкающих, как последний, служебный вагон железнодорожного состава.
Я пододвинула себе стул и быстро села, пока двое из персонала разносили первое. Льняную салфетку разгладила на коленях сама, пока никто не сделал это за меня. Мама с негодованием взглянула на меня.
Отец повествовал об особо трудном раунде в гольф, который отыграл в тот день, и в середине рассказа мама перебила его:
– Ты играл с Ренделлом Даксвортом? Я обедала с его женой Лорой. Мы были в Ле Шато в тот день и, к удивлению, встретили сестер Говард и…
Она продолжила говорить, но я не стала слушать. Мама ненавидела, когда переставала быть в центре внимания хоть на мгновение, и часто вворачивала в чужую историю факты о себе. Во время празднования моего дня рождения, когда мне исполнилось двадцать один, я решила пить по шоту каждый раз, когда мама переводила беседу на себя, но фокус не удался: мне пришлось сворачиваться уже через пять минут, так как иначе вечер бы закончился в больнице. Моя печень бы просто взорвалась от количества выпитого.
Отец не был огорчен тем, что его перебили, а просто сидел и спокойно хлебал суп. Моей матери никогда не ставили официального диагноза (и никогда не поставят, она же всегда права), но я подозреваю, что она страдает таким расстройством личности, как нарциссизм. Этим термином немало разбрасываются, но я вполне уверена, что как раз у нее все взаправду. Я прочла много выписок, в инструкции к которым значилось что-то вроде «Пациент страдает нарциссизмом, если у него шесть из двенадцати приведенных ниже признаков», и у моей мамы все двенадцать. Все в нашей жизни вертелось вокруг нее, ее чувств и потребностей; никто больше не имел значения. Мои родители боролись за меня все мое детство. Несколько раз они подходили к мысли о разводе, но в конце концов отец сдался и постарался выживать за счет терпения. Ради сохранения отношений он стал уступать матери во всем. Он всегда был на ее стороне, независимо от того, насколько она была неправа.
Она также усиленно дрессировала моих старших сестер. Если она велит им прыгнуть, они всегда спросят, на какую высоту и что еще сделать после этого. Я единственная противостояла ей.
Мне всегда казалось странным, что мир считал моего отца влиятельным и успешным бизнесменом и политиком, потому что над своей личной жизнью он был не властен. Он всегда делал, что скажет жена, держащая всех в доме в ежовых рукавицах.
Чтобы все в семье держали марку, мать составила завещание с большим количеством предписаний относительно уровня успешности и правильной линии поведения, которой должны придерживаться наследники. Так, чтобы вступить в наследство, обязательным было получить университетское образование, и родители каждый год звонили своим представителям, оценивая, насколько достойные у нас пары. Было необходимо ходить в церковь и осуществлять волонтерскую деятельность. Не удовлетворять хотя бы одному из этих условий означало быть исключенным из списка наследников. Я подумала, как безгранично грустно, что мать намеревалась пытаться контролировать нас даже из могилы.
Я ощущала немного больше сочувствия, зная, что она ведет себя так, потому что больна, хоть и не признает это. Но меня колоссально злило, что я выросла вот так, полагая, что для родителей нормально говорить ребенку:
– Мою любовь еще надо заслужить.
Мамина история о прогулке по торговому центру со скучными подружками продолжалась, пока мы доедали закуски и уже приступили к горячему. На лбу у меня задергалась венка, и я хотела знать, сколько еще терпеть это все, пока мне не объяснят, что я вообще тут делаю.
Потому что мне было жутко неприятно сидеть и нервничать в ожидании продолжения диалога. Хоть она и говорила какие-то бессмысленности, я все еще чувствовала ее неодобрение по отношению ко мне. Я мучилась. Я бы предпочла, чтобы всех львов спустили на арену прямо в начале вечера, чем все это время ждать.
Затем, как бы в ответ на мое беспокойство, Ванесса сказала:
– Так мы не поговорим про нашу паршивую овцу?
Я знала, как правильно себя повести. Предполагалось, что я опущу голову, устыдившись своего жизненного выбора. Ответа от меня не ожидалось. Я должна была позволить им унижать меня за то, что запятнала имя Хантингтонов.
Так больше не выйдет.
– Приехали. Даже не знаю, как я выживала все эти пять месяцев без вашей постоянной критики!
Ванесса сощурилась на меня.
– Критика – это неприятный способ сказать правду. Никто за этим столом, судя по всему, этого делать не собирается.
– Как хотите, но то, что я преподаю, не делает меня паршивой овцой.
– Нет, не делает, – согласилась Виолетта. Мне хотелось верить, что она поддерживает меня, но я знала, что она всего лишь хочет победить в споре с Ванессой, с которой конкурирует почти с момента, когда они были вынуждены разделить место в материнской утробе.
– Да, – кивнула Ванесса, и ее внимание сосредоточилось на сестре-двойняшке. – Думаю, так называют тех, кто уже в пятый раз возвращается из лечебницы.
– Или, может, женщин, у мужей которых так много любовниц, что хватит на маленькое государство? – прошипела в ответ Виолетта. Хотите верьте, хотите нет, но у нас в семье такие диалоги считаются в рамках приличий. Интересно, не пора ли мне уже отнимать у них ножи?
– Нет ничего плохого в том, чтобы помогать людям. – Я хотела защитить себя и не собиралась разрешать сестре обесценивать мой выбор карьеры.
Ванесса решила выплеснуть свой яд на меня:
– В отцовской фирме ты могла бы возглавить отдел благотворительности. Ты бы помогла гораздо большему количеству людей, чем поможешь, оставаясь учительницей.
Я собиралась объяснить множество причин, по которым она не права, но мать властно велела нам молчать. Пока отец и зять игнорировали всех нас, сосредоточенные на своих стейках, друг Виолетты шокированно молчал. Я хотела сказать ему, чтобы бежал отсюда, и поскорее.
Появился Кофлин, накрыв за столом место для еще одного человека рядом со мной. Что происходит?
– Ты сейчас очень пожалеешь, что у тебя в волосах эта дешевая мишура, – прошептала мне Ванесса, и мне стало интересно, знает ли она что-то, чего не знаю я.
– Что не так с моими волосами?
– Если твоя сестра не хочет платить за предметы первой необходимости, это не наши проблемы, – отрезала мать. Я решила не объяснять ей, что еженедельные походы к стилисту необходимостью не были.
Вместо этого я погрузилась в мысли, кто же присоединится к нам. Репортер? Я была приглашена для этого? Чтобы тиражировать отцовский имидж заботливого отца семейства? Может, мама снова помирилась с Фредерикой? Надо было впечатлить нового бизнес-партнера?