Змеевик. Кровь предательницы
Полоз.
Нет. Быть не может. Тот самый Полоз из сказок тёти Груни? Тот, что раз в сто лет приходит за девой? Я ведь не верила ни единому слову. Но что тогда стояло передо мной — с янтарными глазами и серебряным хвостом? Если это действительно он… Значит, Груня всё это время говорила правду? Какого чёрта?
Ведро выскользнуло из моих пальцев. Оно глухо ударилось о землю возле колонки, и холодная вода хлынула под ноги, мгновенно промочив обувь. Я хотела закричать, но крик застрял в горле, будто залитом смолой. Всё, что ещё минуту назад казалось знакомым, — калитка, вяз, дорожка к дому — вдруг стало частью какой-то чужой, невозможной ночи.
Я отступила на шаг. Потом ещё на один, не сводя с незнакомца глаз. За спиной была калитка. Стоило только развернуться и добежать до мастерской.
— Красивая, — произнёс Полоз. Его низкий голос звучал мягко, почти ласково, но от этой ласки по спине пробежал холод. — Мне о тебе много рассказывали, Ярослава.
— Я не… — Я попятилась, нащупывая рукой калитку. Дерево под пальцами было настоящим, шероховатым; я вцепилась в него крепче. — Ты не существуешь. Ты легенда.
— Легенды существуют ровно до тех пор, пока в них не поверят. — Он слегка склонил голову, и хвост скользнул вперёд, пересёк дорожку и загородил проход к дому. — А потом начинают требовать то, что им обещали.
Замечательно, подумала я. Теперь, оказывается, ещё и легенды ходят за долгами. Только долга своего я не помнила и платить никому не собиралась.
Я метнулась к калитке, рассчитывая перескочить серебряный хвост, но едва занесла ногу над ним, как его кончик обвил мою лодыжку. Я дёрнулась, потеряла равновесие и вцепилась в столб. Ведро осталось на земле у колонки, а свободной рукой я изо всех сил держалась за дерево.
— Помогите! Тётя Груня! Люди!
За ближайшими ставнями кто-то вскрикнул. Тут же лязгнул засов — один, потом второй. В соседнем доме погасла узкая полоска света. Я услышала это совершенно ясно: там были люди. Они меня услышали и теперь запирались.
Ответа не последовало. За ставнями не заговорили, никто не выбежал во двор. Только тяжесть хвоста на лодыжке становилась всё ощутимее.
Полоз прислушался. В уголке его рта мелькнула короткая, почти горькая усмешка, будто всё происходило именно так, как он и ожидал.
— Кричи, — разрешил он. — Они слышат. Но никто не откроет. Змеевик — ночь закрытых дверей.
Он скользнул ближе, не ослабляя хватки на моей лодыжке. Теперь я видела его лицо: резкие скулы, тонкие губы, шрам над правой бровью. Красивое. И оттого ещё более пугающее. Он говорил о моём исчезновении так спокойно, словно обсуждал давно решённое дело, в котором меня даже не сочли нужным спросить.
Хвост резко дёрнулся, рванув мою ногу назад. Пальцы сорвались со столба, и я рухнула на колени. Холодная глина вдавилась в кожу, трава прилипла к коленям и подолу, оставляя на одежде тёмные пятна. Я стиснула зубы и попыталась высвободить лодыжку, но хватка только усилилась. До калитки теперь было не дотянуться.
В панике я выхватила нож из кармана фартука и полоснула по чешуе. Лезвие со скрежетом скользнуло по хвосту, не оставив даже царапины. Я ощутила удар в кисти: будто не кожу резала, а пыталась снять стружку с камня. Нож был острым — я сама его точила. Оттого ещё страшнее было видеть, что он ничего не сделал.
Полоз рассмеялся — низко и глухо.
— Оссстрая, — сказал он, и в его голосе прозвучал неподдельный интерес. Почти одобрение.
Я замахнулась снова, но Полоз оказался рядом прежде, чем я успела ударить. Он перехватил моё запястье. Пальцы сомкнулись, как стальные кольца; от резкой боли кисть разжалась, и нож вылетел из руки. Он глухо упал на мокрую землю и отскочил в траву у корней вяза — недосягаемый и бесполезный.
— Ты моя, дева. По обычаю. По крови. По праву, — сказал он, приближаясь всем телом.
Моя? От этого слова меня затрясло сильнее, чем от вида хвоста. Какое ещё право? Я его впервые видела и уж точно ничего ему не обещала.
Хвост стиснул мою лодыжку и потянул по земле к Полозу, ближе к вязу. Я вцепилась пальцами в мокрую траву, но лишь содрала ладони о жёсткие стебли. Земля скользила подо мной, платье цеплялось за траву, и каждый рывок отнимал ещё немного расстояния между мной и человеком, которого я до этой ночи считала выдумкой.
Он подтянул меня ближе и склонился надо мной. Я попыталась отвернуть лицо — вспомнила запрет Груни смотреть Полозу в глаза, — но взгляд сам метнулся вверх, туда, где в темноте светились два янтарных зрачка. Я встретилась с ним взглядом.
Янтарь в глазах Полоза вспыхнул. Тело разом отяжелело и перестало слушаться, будто налилось свинцом. Я попыталась отвести голову, шевельнуть рукой, оттолкнуть его, но ни одно движение не вышло. Страх никуда не исчез: я всё ещё видела его перед собой, понимала, что происходит, и не могла заставить собственное тело сделать хоть что-нибудь.
Мир поплыл. В нос ударил запах мокрой земли, озона и чего-то древнего, как само время. Больше всего хотелось снова закричать — пусть хоть Груня услышит мой голос, пусть знает, что я не ушла сама. Но губы не слушались.
— Ссспи, — прошептал Полоз.
Сознание ускользало, таяло, как воск свечи. Последним в расплывающемся мире остался янтарный взгляд Полоза — пристальный, полный жадного любопытства. А на самом краю сознания промелькнула нелепая мысль: нож так и остался лежать в траве у вяза. Очень кстати — единственное оружие в двух шагах от меня, а я уже не могла пошевелиться.
Глава 2. Цепь
Из летописей Змеиного Угора:
«Говорят, в ночь Змеевика сам воздух становится чужим. Он пахнет не сеном и росой, а сырой землёй и речным камнем. И тот, кто вдохнёт этот воздух, уже не будет принадлежать себе. Наши бабки говорили: если проснёшься посреди ночи и почувствуешь этот запах — не открывай глаза. Притворись мёртвой. Может, Полоз пройдёт мимо. Может, не заметит.»
Очнулась я от того, что задыхалась.
Не от удушья — от тяжести самого воздуха. Вокруг было темно, сыро и жарко. Казалось, само пространство давило мне на грудь, налипло на лёгкие, как мокрая шерсть. Воздух был плотный, влажный, он оседал на коже липкой плёнкой, оставляя на лице и шее ощущение того, что я искупалась в чужом поту. Я попыталась вдохнуть глубже и вместе с воздухом втянула запах сырой земли, горьковатых незнакомых трав и чего-то приторно-сладкого, похожего на мёд, который слишком долго держали над огнём. От этой смеси слегка повело голову, и я на несколько мгновений закрыла глаза, стараясь понять хотя бы самое простое: где я и почему мне так жарко.
Под спиной было мягко, но не настолько, чтобы принять это за постель. Скорее толстый слой шкур или мха, продавленный моим телом и успевший нагреться от него. Где-то вдалеке размеренно капала вода. Звук возвращался глухим эхом, и по нему я поняла, что пространство вокруг гораздо больше, чем казалось в темноте.
Память вернулась внезапно.
Янтарные глаза.
Голос, от которого до сих пор хотелось передернуть плечами.
«Ссспи»
Меня пробрал озноб, совершенно неуместный в этой духоте.
Я ведь не потеряла сознание. Не упала, не отключилась от боли и страха. Он просто посмотрел на меня, произнёс одно слово, и моё собственное тело перестало мне принадлежать.
Эта мысль оказалась хуже самого похищения.
Я пошевелила пальцами, потом осторожно согнула одну ногу. Мышцы отзывались с небольшой задержкой, словно после долгого, слишком глубокого сна, но всё-таки слушались. Я повторила движение другой ногой и только после этого позволила себе медленно выдохнуть. Сейчас тело снова было моим. Хотя бы это.
Я моргнула несколько раз, стараясь привыкнуть к полумраку, и сипло сказала невидимому потолку:
— Ну, я жива. Уже достижение.
Голос прозвучал чужим и осевшим, но всё же моим.
— Руки-ноги при мне, голова тоже. Всё своё и пока слушается. Будем считать, начало неплохое.
Шутка была так себе, но мне сразу стало немного легче. Юмор помогал не сойти с ума и всегда работал примерно так: ничего не исправлял, зато давал несколько лишних мгновений, прежде чем страх успевал добраться до горла. Когда сгорела первая мастерская, я сказала тёте Груне: «Зато теперь там стерильно, как в операционной». Она не засмеялась. Я тоже. Зато перестала плакать и смогла думать о том, что делать дальше.
Сейчас думать тоже следовало о дальнейшем.
Я попыталась подняться, машинально опираясь руками, и только тогда поняла, что руки не двигаются так, как должны. Опустив взгляд, я увидела что запястья были стянуты. Не верёвкой, не грубой цепью и не ремнём, а тугими серебристыми лентами, которые переливались в полумраке холодным блеском, как чешуя молодой рыбы на утреннем солнце. Они обхватывали оба запястья, настолько плотно, что между ними и рукой невозможно было просунуть даже ноготь. Я машинально принялась искать соединение, застёжку или хотя бы шов. Ничего. Поверхность оставалась цельной, без единой пряжки или узла.
Я потянула руки в стороны и ленты мгновенно сжались. Боль резанула запястья, и я шипя замерла. Давление тут же уменьшилось, хотя путы никуда не исчезли. Я осторожно пошевелила кистями и попробовала ещё раз, теперь слабее. Результат был тем же, каждая моя попытка дёрнуться заставляла их сжиматься сильнее, впиваясь в кожу с мягкой, почти разумной настойчивостью.
— Умные какие, — пробормотала я все еще хриплым голосом. — Гады.
Может, они и не были живыми, но в тот момент разница казалась чисто теоретической.
Стоило обратить внимание на собственное тело, и оно сразу напомнило обо всём пережитом ночью.Саднили ободранные ладони и колени, ныла лодыжка, которую ещё у калитки сжимал хвост Полоза, а запястье отзывалось тупой болью от его хватки. Кожа помнила, как прошлой ночью, у дома, я рухнула на колени, вцепилась пальцами в мокрую траву и до последнего пыталась вырваться, пока он тащил меня к себе.
Я посмотрела на себя в тусклом голубоватом свете, и с трудом узнала одежду, в которой ещё недавно ходила по собственному двору. Фартук, ещё недавно чистый и бежевый, теперь покрывали бурые пятна глины и разводы от травы. Подол юбки отсырел от воды и земли, а теперь тяжёло лип к ногам, и от него пахло прелой листвой. Под ногтями забилась чёрная грязь, некоторые ногти были обломаны, ладони покрывали ссадины. Волосы почти выбились из косы, спутались и, кажется, к ним пристала хвоя или мелкий сор с того двора. Я была вся в этой земле — в той самой, что осталась там, дома, под вязом.
«Под вязом», — повторила я про себя, и сердце сжалось.
Там, под вязом, в траве, остался мой нож. Хороший нож, я его сама точила, сама подгоняла костяную рукоять, делала зарубки, чтобы ладонь не скользила во время работы.
Потерять его было жалко, но почти сразу я подумала не о нём. В мастерской, в секретном ящике стола, лежал неотправленный ремень для Михаила. Я сама придумала тайник и когда-то ужасно гордилась им. Теперь от одной мысли о нём внутри болезненно сжалось. Я представила, как брат ждёт обоз, как выглядывает на дорогу, как думает: «Яра обещала, значит, пришлёт».
Только теперь не пришлю. Ремень так и будет лежать в ящике, и никто его не откроет, пока тётя Груня не решит проверить, всё ли в доме заперто.
«Прости, Миш. Не успела»
Я закрыла глаза, но память тут же вернула другое воспоминание.
Мой крик. Затем свет за ставнями, лязг засова — один, потом второй. Кто-то в ближайшем доме точно слышал меня. Они слышали. Конечно слышали. И никто не вышел.
Тётя Груня тоже была там, совсем рядом. Я почти сразу попыталась представить, что она могла сделать против Полоза, и ответ оказался настолько очевидным, что стало только хуже.
Ничего.
Она ничего не могла сделать. Я понимала это и всё равно чувствовала обиду, которую тут же ненавидела в себе. На глаза навернулись злые, колючие слёзы. Я зажмурилась и несколько раз глубоко вдохнула, пока они отступили.
Нет. Не сейчас.
Полоз забрал меня из дома, связал и притащил неизвестно куда. Но плакать или нет я всё ещё могла решать сама. И сейчас мне больше подходила злость. Она хотя бы позволяла думать.
Я подняла голову и принялась осматриваться уже внимательнее. Помещение было вырублено прямо в скале. Стены были высечены из чёрного обсидиана и уходили вверх, теряясь в полумраке, а через камень тянулись тонкие голубые прожилки светящихся кристаллов. Они вросли в камень, как жилы в тело, и отдавали ровный, холодный свет. Его хватало, чтобы разглядеть убранство: низкое ложе, накрытое тёмной тканью с изумрудным отливом, небольшой резной столик из темного дерева, на котором стоял кувшин с водой и чаша. На полу лежали шкуры неведомых зверей, серые с синеватым подшёрстком.
Я невольно оглядела всё ещё раз.
«Для пленницы слишком роскошно, для гостьи слишком темно, — подумала я».
— Добро пожаловать в преисподнюю, — пробормотала я.
— Почти угадала.
Голос раздался сзади.
Я дёрнулась так резко, что серебряные ленты на запястьях сразу впились в кожу, но боль почти не заметила. Полоз стоял у стены, наполовину скрытый тенью, и я понятия не имела, сколько времени он находился там.
Наверняка достаточно, чтобы услышать мой разговор с самой собой.
Возможно, достаточно и для того, чтобы увидеть, как я едва не разревелась.
От этой мысли новая волна ярости вспыхнула с новой силой так, что от нее помутилось в глазах.
— Развяжи меня, — процедила я.
— Нет.
Ни паузы, ни сомнения.
— Отпусти меня! — крикнула я громче. Голос сорвался, охрип, но я не дала ему дрогнуть.
— Я требую человеческого обращения! Я — жительница Змеиного Угора! Я…
Слова закончились сами.
Что именно я собиралась ему предъявить? Права жительницы Угора? Правила приличия? Он ночью выкрал меня у ворот собственного дома, и никого особо не интересовало, насколько законно это выглядит. Самое страшное заключалось даже не в этом.
Никто не знал, где я.
Михаил даже не узнает о случившемся, пока тётя Груня не найдёт пустое ведро у колонки и не поймёт, что меня нет. А когда поймёт — что дальше? Груня, с её верой в старые рассказы, наверняка хотя бы знала, где, по легендам, начиналась Змеиная Тропа. Только по тем же легендам её давно не существовало: дорога между мирами была разрушена и закрыта для людей. Даже если Груня догадается, что Полоз увёл меня именно туда, как ей пройти следом?
Я опустила взгляд, потому что легче было снова заняться путами, чем продолжать эту мысль. Повернула запястья, нащупывая пальцами край серебряной ленты, и попыталась протащить кисть наружу.
Ленты сжались ещё сильнее, вжимаясь в кожу до белых пятен под серебром. Я зашипела от боли и сразу прекратила сопротивляться. Давление ослабло. Ленты не отпустили совсем, но позволили дышать запястьям.
— Чем больше ты сопротивляешься, тем туже они стягивают, — спокойно заметил Полоз.
Я вскинула голову, как раз в тот момент,когда Полоз шагнул в свет.
Вблизи он был ещё более… нечеловеческим. Полоз стоял в проёме, освещённый сзади тусклым свечением кристаллов, и наблюдал за мной. Я видела его силуэт, глаза, движение в темноте. Теперь голубоватое сияние легло на широкие плечи, смуглую кожу груди и рук, тёплого медового цвета. На длинный хвост, который медленно изгибался за его спиной, словно дышал сам по себе, словно у него было собственное сердце. Чешуя на нем переливаясь всеми оттенками серебра и синевы, как рябь на тёмной воде в лунную ночь. Мой взгляд сам задержался на движении хвоста, но я быстро подняла его выше. И почти сразу нашла глазами белый шрам над его правой бровью и уставилась туда.
Не в глаза.
Только не в глаза.
Проверять, сможет ли он ещё раз проделать со мной тот же трюк, я не собиралась.
— Ну что ж, дева, — произнёс Полоз. Его низкий, рокочущий голос расходился по комнате, как камнепад, становясь ещё глубже из-за эха. — Ты проснулась. Значит, можно начинать подготовку к ритуалу.
— Какому еще ритуалу?
Я выпрямилась настолько, насколько позволяли связанные руки.
— Что тебе от меня нужно? — спросила я. Голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала. Спасибо злости.
Он посмотрел на меня так, будто удивился самому вопросу.
— Ты — моя невеста, дева.
Несколько мгновений я просто смотрела на него.
А потом рассмеялась.
Смех вышел резким, почти истеричным, и от него даже заболело горло, но остановиться сразу не получилось.он рвался из горла. Смех в этой темнице, смех в лицо своему похитителю это было безумие. Но лучше безумие, чем страх.
— Невеста? — переспросила я, наконец сумев вдохнуть. — То есть ты меня похитил, притащил сюда, связал и называешь это сватовством? У тебя с головой всё в порядке, змей?
Он склонил голову набок — жест, который я уже начинала ненавидеть. В нём было что-то змеиное, изучающее, будто он не разговаривал со мной, а наблюдал, что я сделаю дальше.
Ну да. Змеиное. Справедливости ради, странно было бы ждать от змея чего-то другого.
— Я тебе никто, — сказала я. — Ни невеста, ни «дева». Я Ярослава, кожевенная мастерица из Змеиного Угора. У меня заказы, клиенты и брат, который ждёт ремень. У меня нет времени на твои ритуалы.
Полоз медленно шагнул вперёд, и свет полностью открыл его лицо.
Он улыбался. Не весело и даже не зло. Снисходительно, почти равнодушно. Так смотрят на муравья, который пытается укусить.
— У тебя нет ничего. Кроме меня.
От этих слов стало холоднее, чем от каменных стен. Я почувствовала, как что-то болезненно сжалось под рёбрами. И на одно мгновение эти слова оказались страшнее комнаты, пут, державших меня сейчас, и самого Полоза. Потому что часть меня уже успела понять, насколько близко они находились к правде: здесь у меня действительно не было ничего знакомого.
Но это ещё не означало, что он имел право так говорить.
— Отпусти меня, — сказала я, заставив голос звучать спокойно. — Я уйду и никому не стану рассказывать, что видела тебя. Обещаю. Слово Мастера.
— Не могу.
— Не можешь или не хочешь?
На мгновение в его лице что-то изменилось. Настолько быстро, что я не успела понять что именно, но голос остался ровным.
— Ты здесь потому, что Златогорка из твоего рода заключила договор с нашим Домом. Так записано в законе и архивах. Её кровь связала ваш род с Домом Владыки. Ты — последняя женщина этой кровной линии, по закону именно на тебе лежит долг, который она когда-то приняла. И ты станешь той, кто продлит силу Дома еще на сто лет.
Он говорил спокойно и буднично, словно объяснял условия давно заключённой сделки, в которой всё уже решено и осталось только исполнить обязательства.
Я же слышала только одно.
Моя кровь.
Сто лет.
Долг.
— Значит, кто-то когда-то о чем-то договорился, а платить должна я?
Я понятия не имела, о каком договоре он говорит. О чём он? Златогорка? Что за ерунда? Я знала о Златогорке. Конечно знала. Но только по семейным рассказам — по имени, да по старой грамоте в сундуке, которую я всё собиралась однажды внимательно прочесть и постоянно откладывала. В деревне о Златогорке у нас рассказывали тоже много странного.
Но договор со змеями?
Долг?
Ни тётя Груня, ни родители никогда не говорили мне ничего подобного. Это должен был быть бред. Я очень хотела, чтобы это был бред.
Я прикусила язык, чтобы не выдать замешательства.
— Я тебе не верю, — сказала я, хотя голос мой дрогнул.
— Обычай древнее твоего неверия, дева. Твой род знал об этом.
— А я, значит, должна просто смириться?
— Хочешь ты этого или нет, теперь твоё место здесь.
— Моё место? — переспрашиваю я. — Ты говоришь обо мне так, будто меня уже куда-то поставили и решили, кому я принадлежу.
Он хмурится.
— Я этого не говорил.
— Нет. Ты сказал хуже. Ты решил за меня. Я не вещь, — отрезала я, слова вышли тише, чем я ожидала, но каждое легло между нами как удар.
— Это ничего не меняет.
Он произнёс это без злости.
И именно поэтому мне стало по-настоящему не по себе.
Полоз не угрожал. Не пытался запугать меня намеренно. Он просто верил, что всё действительно устроено именно так: существует долг, существует мой род, существует ритуал, а значит, мой собственный взгляд на происходящее ничего не меняет.
Он сделал ещё один шаг ко мне.
Всего один, но уменьшившееся расстояние между нами внезапно стало ощущаться гораздо сильнее. От него исходил сухой тяжёлый жар, похожий на тепло разогретого камня. Воздух между нами сгустился, вместе с ним вернулся знакомый запах — озон, речной камень, влажная земля. Тот самый запах, который я почувствовала ещё дома, до того как всё пошло наперекосяк.
Я всё ещё старалась не смотреть ему прямо в глаза. И меня вдруг разозлило даже то, что мне вообще приходится об этом думать. Почему я должна выбирать, куда смотреть? Почему должна гадать, что именно он сделал со мной там, у вяза — взглядом, голосом или чем-то ещё? Почему вообще вынуждена стоять здесь связанная и слушать, как этот змей рассказывает мне, кем я являюсь и что должна сделать?
Я подняла взгляд. И плюнула ему в лицо.
Полоз замер.
Так резко, что даже его хвост перестал извиваться, застыл, будто его вдруг сковало льдом. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Я успела подумать, что сейчас он меня точно прибьёт. Медленно, очень медленно, он провёл пальцем по щеке, стирая слюну. Янтарные глаза потемнели — из золотистых стали тёмными, почти чёрными, и в глубине их что-то вспыхнуло.
Только попробуй, гад.
Я приготовилась. К удару, к проклятию, к тому, что он бросится на меня. И к тому, что тело снова перестанет меня слушаться.
Не случилось ни того ни другого. Вместо этого Полоз вдруг улыбнулся. На этот раз не снисходительно. В его взгляде появилось что-то новое, неприятно напоминавшее интерес.
— С характером, — произнёс он.
— Разочарован?
— Напротив.
Он развернулся. Хвост с тихим шорохом скользил по каменному полу, перебирая чешуёй, когда Полоз направился к двери, больше похожей на цельную каменную плиту.
— Скуку развеешь, — добавил он, не оборачиваясь.
— Стоять! — крикнула я ему вслед. Голос сорвался, но я не дала ему дрогнуть. — Вернись, змей! Мы не договорили!
— Ты — нет. Я — да.
Каменная плита закрылась.
Я осталась одна в полумраке покоев, со связанными руками и бешено колотящимся сердцем. Несколько мгновений продолжала смотреть на то место, где он только что стоял. Пальцы слегка дрожали, и я сжала их, насколько позволяли путы.
От злости.
Разумеется, от злости.
~~~
Не знаю, сколько времени я просидела на полу, привалившись спиной к обсидиановой стене.
Обсидиан был холодным, сквозь тонкую ткань рубашки я чувствовала его ледяное прикосновение. Серебристые ленты на запястьях тускло мерцали в голубоватом свете кристаллов и время от времени напоминали о себе болью, стоило мне забыться и развести руки чуть шире дозволенного.
Невеста.
Договор.
Златогорка.
Сто лет.
Мысли ходили по кругу, путались, и чем дольше я пыталась расставить их по местам, тем меньше смысла во всём находила. Даже если Полоз говорил правду, с какой стати чужая договорённость должна была стать моей обязанностью? И что именно со мной собирались сделать на этом ритуале? Кровь моего рода должна была каким-то образом продлить силу их Дома. Прекрасно. Только он так и не сказал, сколько этой крови им понадобится — и что после их ритуала останется от меня.
Ответов не было.
Где-то за стеной размеренно падала вода. Кап. Кап. Кап. Постепенно этот звук начал раздражать почти так же сильно, как собственная беспомощность.
— Нет, — сказала я вслух.
Голос всё ещё был хриплым, но теперь звучал лучше.
— Я здесь не умру. Не для того я пережила два пожара, чтобы сгинуть в норе у змея.
Сказанное не превратило меня в бесстрашную героиню и не открыло дверь, зато вернуло одну простую мысль: сидеть и ждать было самым бесполезным из возможных занятий.
Я поднялась.
Колени дрожали. Пришлось подождать секунду, пока ноги вспомнят, как держать меня вертикально. Я сделала несколько шагов по комнате, теперь рассматривая её уже не как человек, который только что пришёл в себя после похищения, а привычнее — как мастер, оказавшийся перед незнакомой задачей.
Ложе. Столик. Кувшин. Чаша. Камень. Кристаллы. Шкуры.
В любой вещи важна не только её форма. Нужно понять, из чего она сделана, как соединена и где может оказаться слабое место. Правда, к серебряным лентам этот принцип пока явно не относился.
В горле пересохло. Я подошла к столику и посмотрела на кувшин. Пить прямо из него со связанными руками можно было только наклонившись и припав губами к краю, что слишком напоминало лошадь у корыта. Поэтому я выбрала чашу. Она оказалась грубой, тёмно-серой, с неровным краем. Я кое-как обхватила её скрюченными пальцами, налила воды и поднесла к губам. Вода была холодной, с лёгким привкусом камня, но сейчас казалась лучшим, что мне доводилось пить. Я сделала несколько глотков. Утолив жажду я собиралась поставить чашу обратно на столик, как вдруг услышала звук за дверью.