Эдемвиль

Глава первая

Коробка «К. М.»

Комната отдыха при факультете литературного творчества была не так уж велика – впрочем, как и сам факультет литературного творчества. На нем трудились лишь десять преподавателей, и одной из них была Мэделин Нэрроуз.

Сейчас Мэделин сидела здесь, на зеленом кожаном диванчике, лицом к камину, закинув босые ноги на кофейный столик перед собой. При каждом удобном случае Мэделин снимала туфли – считала, что это помогает ощущать дыхание Земли.

Она закрыла дочитанную книгу. В тишине едва слышно хрустнул новенький переплет. Мэделин провела пальцами по суперобложке. «Человек-из-Крови» – крупная косая надпись желтыми меловыми буквами. Косматый человечек смотрел на нее с обложки страшными глазами; под его взглядом Мэделин содрогнулась.

Имя автора – Кэмпбелл П. Мэрион – ничего ей не говорило. Судя по биографической справке на задней стороне обложки, это был его первый роман. Молодой человек, белый, с густой бородой и в круглых очках. Получил степень магистра искусств в Колледже Брэнсон, примерно в часе езды от того места, где сидит сейчас Мэделин. Суровый взгляд с черно-белого фото, сделанного некоей Квин Роуз Карвер-Добсон. Симпатичное имя. Солидное, словно название юридической фирмы. Интересно, кем ему приходится эта Квин?

Пробежав кончиками пальцев по лицу Кэмпбелла на фотографии, Мэделин ощутила, что он человек добрый, хоть и старается не поддаваться благим порывам. Что бывает эгоистичным и мелочным; но рядом с ним есть кто-то близкий (Квин?), кто любит его всем сердцем и верит в него. Что он легко говорит грубости, что у него бывают опасные идеи…

Мэделин отняла руку от фотографии, потерла второй рукой. Кончики пальцев покалывало, они вспотели – как всегда, когда Мэделин что-то чувствовала о других.

«Человек-из-Крови», прочитанный в один присест, очень ей понравился. Просто заворожил. Разумеется, такое впечатление книга произвела еще и потому, что рассказывала – по крайней мере, отчасти – о ней самой.

Дело было вот в чем. В последние три месяца каждые две недели студент, нанятый факультетом (второкурсник в круглых очках и с синими волосами), заносил в деканат здоровенную коробку, полную самой разнообразной литературы. Книги, журналы, распечатки сетевых публикаций, газеты, литературные альманахи… Все это синеволосый парень извлекал из библиотеки колледжа, где проводил бесчисленные часы, роясь в архивах, бумажных и цифровых, а затем сваливал в покореженную картонную коробку с логотипом «ХеллоФреш» и тащил в Слиттер-Холл, на факультет литературного творчества. Кому и зачем это нужно, парень не знал – и, по счастью, никогда не спрашивал. Вряд ли Мэделин смогла бы ему объяснить. Тут непонятно даже, с чего начать.

Должно быть, с того февральского ужина в Доме выпускников почти три месяца назад, когда бойфренд Мэделин, красавец, талантливый писатель, лауреат местной премии Бенни Маккол, пригласил всех десятерых преподавателей факультета в соседнюю комнату. Налил себе виски, предложил располагаться поудобнее. И рассказал историю, в которую поверили лишь трое из десяти.

Теперь эти трое каждый месяц по очереди читали книги из коробки. Выясняли все, что удавалось найти, об авторах с одинаковыми инициалами. Что же до остальных семи – они теперь этой троицы сторонились.

История, поведанная Бенни, поразила Мэделин не так сильно, как других. В конце концов, коллеги познакомились с ним лишь в этом семестре, когда он устроился на факультет – а Мэделин встречалась с ним уже три года. В сорок пять, с разводом за плечами, обзавестись бойфрендом – от этой мысли Мэделин до сих пор хихикала, как девчонка. Однако в последний год Бенни стал… другим. Она это чувствовала. Особенно когда прикасалась к нему спящему. Непонятно почему ей приходило на ум слово «червивый». С прошлой весны, когда получил эту дурацкую премию, когда встретил ту женщину, Кэтрин Мейсон, Бенни сделался таким… отчужденным. И вообще вел себя странно.

Так что, когда он собрал их всех в отдельной комнате Дома выпускников и рассказал то, что знал, Мэделин, в сущности, испытала облегчение. «Вот это да! – подумала она. – А ведь я оказалась права! Он действительно перестал быть самим собой». Это дало ей надежду, что все еще можно исправить. И когда он попросил «новую кафедру» (тех троих, что ему поверили) заняться отсеиванием книг в коробках, и когда попросил соорудить те машины в подвале, Мэделин с готовностью согласилась.

В сорок пять лет нелегко отказаться от мужчины. Особенно если он классно целуется и к тому же замечательно пишет.

Но чтение книг из коробки, за очень редкими исключениями, было делом утомительным и нудным. И еще страшным. Ведь Мэделин знала: если заметит что-то стоящее – должна будет об этом сообщить. А если сообщит… ну, по сути, для автора это смертный приговор.

Вот почему сейчас она сидела над «Человеком-из-Крови» в глубокой задумчивости. Мэделин вовсе не была уверена, что Кэмпбелл П. Мэрион заслужил смерть.

Она положила книгу на колени названием вверх, чтобы Кэмпбелл не смотрел на нее с фотографии на задней стороне. Подняла глаза на массивный портрет, украшающий стену над камином. Поднесла руку к лицу и начала обкусывать ноготь.

– Черт бы тебя побрал! – сказала она, обращаясь к портрету.

Тот, разумеется, промолчал.

Мэтью Слиттер, изображенный на портрете, был президентом колледжа с 1971 по 1979 год. В памяти большинства своих знакомых он остался стареющим хиппи с вялым рукопожатием, вечно рассеянным и витающим в облаках. Из тех, от кого вреда нет, но и пользы немного. Мэтью обладал загорелой и загрубелой кожей, был совершенно лыс, если не считать венчика жидких седых волос у основания черепа. Носил круглые очки с толстыми стеклами в проволочной оправе, постоянно моргал, часто приходил на работу с красными глазами. Говорил невнятно, почти шепотом. Не расставался с пафосной деревянной тростью, словно изображал Вилли Вонку. И пахло от него противно – то ли сексом, то ли мускусом, то ли какими-то водорослями.

Короче говоря, было стойкое ощущение, что он ни дня не проводит без косячка.

Однако в 1973 году Слиттер сделал чрезвычайно важное наблюдение. Он заметил, что в последнее время множество учащихся факультета английской литературы и лингвистики сдает в качестве курсовых творческие работы. Начав выяснять причину, Слиттер обнаружил, что многие из этих студентов недавно вернулись из Вьетнама. А еще больше тех, кто потерял друзей, отцов, братьев…

В ноябре 1973-го Слиттер разослал по всем факультетам служебную записку, в которой были такие слова:

«Для того чтобы долго хранить в себе ужас, сердце человеческое слишком хрупко и прихотливо. Слишком много в нем темных закоулков – и щелей. Рано или поздно, так или иначе, пережитое выльется наружу. Ужас нужно выражать и изгонять; ведь, не найдя ему исхода, сердце начнет изливаться внутрь себя и наконец, переполнившись, разорвется. От этого можно и умереть. Или умирать медленно, годами и десятилетиями.

Нет уж. Пусть лучше пишут».

И Слиттер разделил факультет английского языка и литературы надвое. Отделение литературного творчества осталось в Болдивен-Холле, который Слиттер переименовал, дав ему собственную фамилию (почему бы и нет?). А литературоведы и лингвисты переехали в новые аудитории в Эйхмановский корпус напротив Слиттер-Холла. Не слишком-то это порадовало историков, не желавших ни с кем делить свою обитель, однако для исторического факультета Слиттер пристроил к «Эйхману» новое восточное крыло и этим хоть отчасти их успокоил.

Что же до Слиттер-Холла, теперь в нем обитали четверо преподавателей литературного творчества, а также весь философский факультет, занявший второй этаж. В здании провели ремонт, перестроили прежние аудитории; раз в две недели Слиттер завел «кофейные вечера», где и студенты и преподаватели могли читать свои работы. Для студентов это была возможность поделиться тайной, свято хранимой со школьных лет: многие из них впервые читали свои произведения на публике – и, быть может, надеялись, что любимый преподаватель одобрительно похлопает их по плечу. Для преподавателей же, если говорить откровенно, это была возможность поживиться чужими идеями. Не все же из этих ребят в самом деле станут писателями!

Скоро на огонек в Слиттер-Холл стали заглядывать и студенты других факультетов: одни только слушали, другие жаждали поделиться своими рассказами, стихами и песнями. Привлекало их и то, что по настоянию Слиттера на «кофейных вечерах» и правда присутствовали кофе и сладости; все организовывала его жена Белинда. Благодаря ей на столе не было недостатка в шоколадных конфетах, пирожных и овсяном печенье с изюмом, которому отдавали должное даже самые стойкие ненавистники овсянки.

Вот так кофейные вечера сделались в Эдемвильском колледже почтенной и любимой традицией. О них писали в рекламных брошюрках. Экскурсии по колледжу надолго задерживались в Слиттер-Холле. К 1985 году численность факультета литературного творчества выросла более чем вдвое. А в округе распространилась шутка: «Сын-графоман – горе в семье, такому одна дорога: в Эдемвиль!»

Однако, несмотря на это удачное дополнение к жизни колледжа, к концу 1978 года недобровольная отставка Слиттера сделалась неминуемой. Последним перышком стало слово «обалденный», употребленное им в еще одной докладной записке. Но недовольство росло и до того. Выпускники опасались, что он пытается превратить колледж в коммуну. Не помогало делу и то, что значительную часть бюджета колледжа он тратил на разные «экстравагантные прожекты» (цитата из коллективного письма, в котором Слиттеру настоятельно предлагали поразмыслить, не пора ли ему на пенсию). Перед таким напором он был беззащитен – да, честно говоря, и сам был готов уйти. Если совету директоров не по вкусу его «экстравагантности» – например, высадка на территории колледжа огромного количества подсолнухов (недоброжелатели уверяли, что эти цветы привлекли в кампус тучи моли, растительной тли и прочих жучков-паучков) или «черепаший вторник» раз в семестр, когда студенты вместо занятий ловят черепах в кампусном пруду, – что ж, тогда Слиттер «выходит из игры», как объявил он в своем ответном послании.

Словом, колледж расстался со своим президентом вполне мирно. Можно сказать, по-дружески.

А в 1990 году в возрасте восьмидесяти лет Слиттер бесследно исчез.

Ходили слухи, что его убили и тело его удобряет бескрайние поля подсолнухов, занимающие теперь всю западную часть территории (сокращенно Западный Кампус, еще сокращеннее – Вест-Камп). Цветы Слиттера росли и вдоль границ кампуса, заслоняя его от посторонних взглядов. Рассказывали, что Мэтью и Белинда, пропавшая вместе с мужем, покоятся где-то под землей. Корни подсолнухов обвивают их тела и прорастают сквозь глазницы; но и в этой странной замогильной жизни недвижный, оплетенный корнями Слиттер крепко прижимает к груди свою деревянную трость…

Так или иначе, не будь Мэтью Слиттера – не было бы и факультета литературного творчества. А это, вследствие долгой цепи случайностей, совпадений и неудач, означало бы вот что: не сидеть бы сейчас Мэделин Нэрроуз посреди Слиттер-Холла, держа в руках жизнь незнакомца.

– Черт бы тебя побрал! – сказала она портрету.

Бывший президент колледжа стоял, надменно выпятив грудь и опершись на верную трость с набалдашником в виде орлиной головы, посреди бескрайнего поля подсолнухов. Над головой собирались грозовые тучи, отблеск молнии навечно застыл на очках. У ног устилали землю желтые лепестки. Зрелище масштабное и величественное: убеленный сединами муж на закате жизни.

Мэделин со вздохом опустила глаза на «Человека-из-Крови». Может, сделать вид, что этой книги не было? Положить незаметно на полку книгообмена в Эдемвильской публичной библиотеке. Или, еще лучше, разорвать пополам и засунуть в шредер. Вдруг Бенни не узнает?

Нет. Узнает.

Мэделин покосилась на дверь за спиной, ведущую в коридор. Почти вся комната отдыха оставалась у нее за спиной: книжные полки, огромный деревянный стол с зелеными лампами, барная тележка – и эта дверь.

Все было тихо.

Но, даже если он не смотрит на нее прямо сейчас, – узнает непременно. И жутко разозлится.

Мэделин сунула ноги в биркенштоки, встала с дивана, сунув книгу под мышку. Прошла из комнаты отдыха, мимо окна, к столу секретарши.

Энджи было уже сильно за шестьдесят. Шапка седых волос, особенно густая в сравнении с жидкими мышиными волосами Мэделин; теплая медово-смуглая кожа, рядом с которой сильно бросалась в глаза бледность Мэделин и голубизна ее проступающих вен. На столе согласно качала головами дюжина пингвинчиков. Энджи указала на книгу под мышкой у Мэделин:

– Ну как, нашла что-нибудь интересное?

– Надеюсь, что да, – как можно беззаботнее ответила Мэделин.

– Вот здорово! Знаешь, он мне говорил, что мы уже почти все собрали!

– Ага, – сказала Мэделин уже не так жизнерадостно. – И правда, почти…

И зашагала дальше – по коридору без окон, мимо аудиторий, полных студентов: шла последняя неделя перед сессией, и на занятия явились даже отъявленные прогульщики. В Слиттер-Холле бывало душновато – и не только в переносном смысле, особенно в последнюю неделю апреля, так что все двери в аудиториях были открыты. В одной из них Сид читала своему курсу лекцию о композиции новеллы. Расхаживая взад-вперед, словно тигрица в клетке, она говорила своим надтреснутым голосом:

– Сон, предвещающий будущие события, служит не только построению сюжета, но и раскрытию характера героя…

Мэделин приветственно ей помахала. Сид кивнула в ответ – холодно, безразлично, как всегда, – а затем искалеченной рукой, будто обрубленной на запястье, указала на доску:

– Давайте начнем с этого абзаца…

Мэделин пошла дальше. В следующей аудитории Чет, сгорбившись над столом, гнусаво предлагал «любому желающему» высказать свое мнение о несобственно-прямой речи у Вирджинии Вулф.

– Чьи это мысли, – спрашивал он в нос, – мистера Рэмзи или рассказчика? Видите? В этом прелесть делезианской нарратологии. – И, щелкнув ручкой: – В эти вопросы нам с вами необходимо углубиться…

К «новой кафедре» Чет не принадлежал. Он был неверующим.

Дойдя до конца коридора, Мэделин свернула на лестницу. Спустилась с первого этажа в подвал, а затем еще на пролет ниже, к запертой двери, которую приходилось открывать специальным ключом. Из-за двери донесся приглушенный рокот работающего механизма. И музыка. В который раз Том Джонс жаловался на свою Дилайлу, бесстыжую обманщицу, которая изменяла ему за спиной, а теперь смеется в лицо. Крикливая, визгливая песня ввинчивалась в мозг; Мэделин поморщилась.

Но Уэс обожает Тома Джонса. Раз звучит музыка – значит, он здесь.

Вот и хорошо.

Крепче прижав к себе книгу, она шагнула в мерцающий полумрак минус второго этажа. Здесь было жарко, словно в машинном отсеке теплохода. Кажется, даже ощущался на языке вкус смазки. Чем дальше, тем жарче – и тем назойливее завывал свое «Why, why, why?» Том Джонс, и тем громче рокотала машина, к которой Мэделин брела почти против воли, как летит к огню мотылек.

Дойдя до тяжелой массивной двери, она нажала звонок. Пауза. Затем по ту сторону раздался лязг: гремели засовы, щелкали замки. Наконец, издав пронзительный ржавый скрип, дверь приотворилась; на пороге стоял профессор Уэс Флэннери в переднике, заляпанном кровью.

– Что такое? – спросил он.

За спиной у него ревели моторы, гремело, скрежетало и лязгало железо. Уэсу приходилось перекрикивать и весь этот шум, и вопли Тома Джонса из блютуз-колонки, пристроенной на металлической полочке над раковиной.

– Середина дня, – сказал он. – В здании полно студентов.

Бенни и Уэс немало потрудились над звукоизоляцией минус второго этажа, однако… закон Мерфи никто не отменял.

– Кажется, я кого-то нашла! – прокричала в ответ Мэделин и протянула ему «Человека-из-Крови».

Уэс принял книгу ручищей в резиновой перчатке. Прочитал название, перевернул и взглянул на заднюю сторонку.

С виду Уэс напоминал пиратского капитана: шести с половиной футов[2] ростом, мощный, пузатый, с всклокоченной седой гривой и шрамами – наследием юношеских потасовок в барах. Огромные волосатые ручищи все в татуировках. И передник в бурых пятнах. Уэс возвышался над Мэделин, как башня, и книга у него в руках казалась совсем маленькой. Но Мэделин его не боялась. Уэс был ее самым давним другом здесь, на факультете. Даже исходящий от него запах пота, неизбежный при физической работе в жарком помещении, был ей скорее приятен.

Уэс вернул книгу Мэделин.

– И что там?

– Великан. И гобелен. Не совсем, но что-то вроде. – Она прижала книгу к груди. – Можно мне войти?

Он молча отступил в сторону.

Назвать это помещение «комнатой» значило бы ему польстить. Просто подвал с голыми бетонными стенами, совершенно пустой, если не считать металлического стола в центре, раковины и пары массивных, бесконечно вращающихся турбин у задней стены. Мэделин шла, уставившись в пол, на турбины старалась не смотреть. Турбинами занимался Уэс. Сам на этом настоял, чтобы избавиться от обязанности изучать литературу из коробки. Интересно, он и теперь считает, что дело того стоило? Дотронувшись до Уэса, Мэделин могла бы узнать, что он чувствует, – но на это ей не хватало смелости.

– Все лопасти у нас заполнены, – сказал он, убавив громкость Тому Джонсу. – Та девчонка заняла последнюю. Придется кого-то отправить на переработку.

– Но ведь мы продолжаем искать и читать…

– Это вопрос к твоему приятелю Бенни. У нас нет места. Поговори с ним, скажи, чтобы не жадничал.

– Нет, я… я ему такого не скажу, – запнувшись, ответила Мэделин.

Уэс закашлялся, сплюнул мокроту на пол, в стальной водосток.

– Тогда чего ты от меня хочешь?

– Понимаешь… я ведь ни разу еще никого не находила, – объяснила Мэделин. – И не знаю…

– Сомневаешься?

– Может быть, – помолчав, ответила она.

– И что? Хочешь, чтобы я помог тебе это скрыть? – Он кивнул на книгу у нее в руках: – От Маккола?

– Нет, нет! – быстро проговорила она, ощутив укол страха.

– А чего тогда? Что я для тебя должен сделать? – мягко спросил Уэс.

– Не знаю! – воскликнула она. Бросила взгляд на громоздкую, лязгающую и клацающую машину. – Просто… знаешь, меня вдруг как-то поразило… Уэс, мы ведь мучаем людей! Тебя это не беспокоит? Совсем?

Он хотел ответить, но тут его настиг мощный приступ кашля. Уэс согнулся пополам, кашлял долго и мучительно, затем снова сплюнул на пол.

– Знаешь, – просипел он наконец, – может, и побеспокоюсь – когда-нибудь потом. А сейчас, Мэделин, деваться нам некуда. Если это дает хоть один шанс…

– Да, понимаю, – ответила Мэделин, не глядя на него. Вместо этого смотрела на то, что вышло из его легких – на источающую можжевеловый запах лужицу голубоватой слизи на полу. К горлу у нее подступила желчь. – Я просто не хочу… не хочу больше никому причинять зло! Уэс, я… не знаю, что делать.

Он вздохнул.

– Дай-ка сюда. – Снова взял у нее книгу, рассмотрел с двух сторон, а потом сказал: – Послушай, у меня есть идея. Что, если нам принять его к себе, в нашу компанию? Пусть будет под присмотром.

Мэделин просияла.

– У него есть степень. Мы могли бы нанять его на работу!

Уэс кивнул, изучая биографию Кэмпбелла на задней стороне обложки.

– Да, образование вполне приличное… Может, взять его на место приглашенного писателя? В следующем семестре.

– А как же та женщина… драматург, кажется?

Уэс пожал плечами:

– Да черт с ней. Сообщим, что у нас поменялось расписание. Пусть приезжает весной.

– А если он не примет наше приглашение?

Уэс нахмурился, протянул ей книгу.

– Примет. Мы предложим ему то, чего хотят все начинающие авторы.

– Кокаин и стриптиз?

– Точно! – рассмеялся он. – Нет, дадим этому бедолаге шанс ощутить, что он чего-то стоит! Какому же писателю этого не хочется?

Мэделин задумчиво кивнула:

– Да, пожалуй… Хорошо. Сегодня поговорю с Бенни. Спасибо тебе.

– Только не говори, что это я предложил. – Отвернувшись от нее, Уэс сдернул перчатки и принялся мыть руки в раковине.

Мэделин перевела взгляд на медленно вращающиеся лопасти турбины. Утерла пот со лба. Как же здесь жарко! Единственное облегчение – едва заметный ветерок от огромного стального вентилятора, лениво крутящегося над головой.

– Где та девушка? – спросила она.

Уэс смахнул с рук капельки воды, кивнул на левую турбину. Подвел к ней Мэделин, подождал, пока из-под днища турбины вынырнет одна лопасть. Нажал на кнопку – и рев мотора сменился шипением пара, затем все стихло, а лопасть зависла неподвижно на уровне груди.

У девушки были короткие рыжие волосы. На ней бежевый лифчик и памперс для взрослых, больше ничего.

Мэделин провела пальцем по ее руке вверх, к плечу. Девушка дернулась. Мэделин ощутила ее боль – бездонную ржавую тьму – и забрала себе. Не всю, совсем немного. Позволила чужой боли сочиться сквозь пальцы, пропитывая ткани и кости.

– Вот так, – прошептала она. – Ш-ш-ш… Все хорошо…

Боль вползала в нее, присасывалась к костям, и Мэделин чувствовала, как понемногу истончается, исчезает… пока Уэс не сказал: «Хватит!» – и не хлопнул ладонью по кнопке. Снова взревел мотор, и лопасть с девушкой поехала вверх.

– Ты этим себя убьешь. – Уэс снова закашлялся. – Сама знаешь.

– Ей уже снилось что-нибудь о дереве? – спросила Мэделин.

– По-моему, нет. Но лучше спроси у Бенни. Он же пьет эту хрень. – Уэс кивнул в пространство за турбинами, где у стены стояли массивные канистры. – Ему лучше знать.

Спрашивать у Бенни Мэделин не хотела. Она крепче прижала к груди «Человека-из-Крови».

Под потолком, у них над головами, лениво кружил вентилятор. Словно стервятник, ждущий, когда его добыча умрет.

Глава вторая

«Красный двор»

«Красный двор» – так назывался этот старый бар. И пахло в нем, как в старом баре: застоявшимся пивом, застарелым потом, прогорклыми лимонами. Кабинки из клееной фанеры, столешницы из какого-то сырого, вечно липкого дерева, испещренные шрамами – именами, инициалами, непристойными картинками, накопившимися здесь за десятилетия. В таком месте лучше всего выпивать в одиночку – и воображать, что сам «Красный двор» садится с тобою рядом, обнимает за плечи отклеившимся куском обоев, пьяно бормочет на ухо: «Эй, приятель, послушай, что расскажу…»

А «Красному двору» было что рассказать! Определенно, в прошлом он дерьма навидался.

Когда-то это был жилой дом: построил его для себя некий Саймон Рутье, мясной магнат, друг Рокфеллеров. По крайней мере, так гласила городская легенда. «Пивной сад» на заднем дворе был когда-то настоящим садом, с цветами, бабочками, золотыми рыбками… В этом-то саду сто лет назад и нашли Саймона Рутье, разорванного на мелкие клочки. Кровоточащие лохмотья Саймонова мяса валялись на земле, свисали с деревьев, окрашивали розовым воду в пруду. Словно он чихнул – и вдруг взорвался, оставив после себя большой красный двор.

В тот же день в нелегальном питейном заведении на Манхэттене арестовали Флоренс Рутье, двадцати лет, молодую жену Саймона. Разумеется, спросили, что случилось. Он ей изменял? Бил? Зачем она убила Саймона Рутье, успешного мясопромышленника, за которого всего семь месяцев назад вышла замуж?

Флоренс только расхохоталась в ответ. Если верить «Таймс», смеялась она и по дороге на электрический стул.

Во время каждой смены в «Красном дворе» (чаще всего вечерами в будни) Квин ловила себя на том, что всматривается в посетителей – в основном это были неловкие парочки из «Тиндера», приходящие сюда знакомиться – в поисках чего-нибудь загадочного и странного. Бледная светящаяся кожа, старые шрамы на шее… Ей казалось, именно в таком баре должны тусоваться вампиры. Протягивая клиенту выпивку, Квин всегда старалась прикоснуться к нему кончиками пальцев – но, увы, руки у всех оказывались теплые. И все же она не теряла надежды однажды встретиться с чем-то… с чем-то новым.

Пожалуй, как и каждый из нас.

Кэм заметил однажды (чем немало ее разозлил), что настоящие вампиры – «разумеется, если они существуют» – вряд ли станут следовать тем же правилам, что их коллеги из кино. И потом, Квин сама похожа на вампира. Бледное лицо, яркие гипнотические глаза. И руки у нее подходящие – тонкие, кожа да кости, и вечно ледяные.

«Руки ведьмы» – так говорила о них Селеста. От любого другого прозвучало бы оскорбительно, но в устах Селесты говорило о силе, о причастности к тайне. «Прямо вижу, как ты этими пальцами мешаешь какое-нибудь зеленое колдовское варево», – говорила Селеста своим хрипловатым голосом. И добавляла, еще более хрипло: «Какие же у тебя красивые руки!» В ту ночь, после возвращения домой, сплетя пальцы с пальцами Квин. В ту странную ночь, когда они едва не стали больше, чем подругами. В ночь, о которой так и не успели поговорить, потому что…