Эдемвиль

Нет, об этом думать не стоит.

В углу, напротив барной стойки, располагалась небольшая сцена, рядом дверь в темный коридор, ведущий к туалетам, а прямо над дверью висела фотография Флоренс Рутье. Снятая за три недели до того, как она взорвала мужа. Флоренс смотрела с фотографии мертвыми подведенными глазами, крепко сжав намазанный черной помадой рот.

Пожалуй, больше всего в «Красном дворе» Квин нравилась эта фотография. Она успокаивала. Ангел-хранитель этого бара – знаменитая убийца. Флоренс за всем здесь приглядывает. Пусть только кто-нибудь попробует обидеть Квин, или устроить тут драку, или еще что-нибудь натворить – Флоренс живо с ним разберется! Порой Квин ощущала здесь ее присутствие – поверх всех ароматов старого бара тонкий, едва ощутимый душок сырого мяса.

Она повернулась к фотографии, подняла стакан сидра, молчаливо салютуя Фло, и отпила глоток.

Квин стояла за стойкой с наушником в одном ухе. Играли Such Great Heights, кавер от Iron & Wine. Такое слезливое говнище в динамиках включать нельзя, весь народ распугаешь. Обе руки сунула в карман-муфту на животе своего худи и теребила папину зажигалку с Мэрилин. На работу Квин одевалась мешковато и мрачно – так к ней меньше подкатывали. Тяжелые черные ботинки, драные джинсы, старое худи в осенних тонах с летящей вороной – эмблемой старшей школы Леден-Холлоу («Вперед, Вороны!»). Желтый, оранжевый, коричневый – цвета опавших листьев. И ворона на груди. Надевая эту толстовку, Квин всякий раз вспоминала гимн школьной футбольной команды: «Вперед, Вороны! Мы идем! Берегитесь – заклюем!» Челка острыми зубцами падала на глаза и дергалась всякий раз, стоило Квин мигнуть. Такую челку она в восемь лет увидела у кого-то в кино, влюбилась в нее с первого взгляда – и эту детскую любовь, как часто случается, пронесла через всю жизнь.

Подкаты клиентов Квин удивляли: никто из этих мужиков как будто и не подозревал, что он не первый. Например, каждый считал своим долгом сообщить, что у нее красивые глаза.

В конце концов она стала отвечать:

– Ух ты, спасибо! Знаете, мне ведь никто никогда не говорил комплиментов!

Хотя глаза и вправду были ничего. Серые и с кольцами, словно на спиле старого дерева. Кэм говорил: глаза выдают, что душа у тебя намного старше тела. Квин это нравилось. Куда лучше большинства комплиментов, какие можно услышать в баре, – и где-то в глубине души она дорожила этими словами. Как и худи, когда-то принадлежавшим Селесте. У Селесты был четырнадцатый размер[3], и на Квин кофта болталась, как одеяло.

Она смотрела, как «Красный двор» постепенно заполняется посетителями «Литературного вечера», который должен был начаться через десять минут. Шаткие скамьи в середине зала уже потрескивали под множеством задниц. На любителей изящной словесности Квин взирала с отвращением, мечтая, подобно Флоренс Рутье, взорвать кого-нибудь взглядом – но, как ни сверлила их глазами, взрываться они решительно отказывались.

А жаль.

На литературных вечерах, проходивших раз в две недели, обычно выступало по трое авторов, пишущих фэнтези, фантастику или ужасы; каждому отводилось двадцать минут. Началась эта традиция задолго до того, как Квин сюда устроилась – и если бы знала заранее, возможно, поискала бы себе другое место. Разумеется, очень скоро Кэм начал прощупывать почву: «Может, как-нибудь невзначай, если к слову придется, скажешь им про меня?» Разумеется, организаторша «Вечеров» к нему прониклась (при желании Кэм умел втираться в доверие), и он сделался на этом мероприятии завсегдатаем. Но ничего нового Кэм не читал – он ведь и не писал ничего нового; так что каждые несколько месяцев Квин приходилось выслушивать один и тот же идиотский текст: несколько страниц из «Человека-из-Крови». Она уже все это наизусть могла рассказать. Из-за стены чердака Фрэнки Ла Морте слышит голос незнакомца. Повинуясь этому голосу, разделывает под орех всех своих родственников и их кровью рисует Человека на стене. Доски, запятнанные кровью, теперь прокляты! О, эти жуткие доски: стоит к ним прикоснуться – уже не будешь прежним! Стоит завладеть хоть щепкой от Человека-из-Крови – и никогда уже не будешь знать, кто тобой управляет, ты сам или Он. А если собрать Его целиком – берегись: сквозь доски прорвутся монстры из иного мира!

Сколько ж можно? В зубах навязла эта жу-у-уткая-прежу-у-уткая фигня! Книга Квин нравилась, но не настолько же! Хоть она и понимала, что никогда в этом не признается.

Она нашла взглядом Кэма. Двое других сегодняшних авторов сидели в одной кабинке и болтали – но не Кэм; он одиноко торчал в углу, ссутулившись над пивом, листал свою рукопись, щипал себя за бороду и что-то бормотал себе под нос. Нервничал.

Квин устремила на него убийственный взгляд.

Тоже не взорвался.

Ничто в ее жизни не взрывается – по крайней мере, по ее желанию.

В отношения с Кэмом Квин вложила пять лет. Начала еще студенткой. Отдала ему, можно сказать, свою юность! И что теперь – просто все бросить? В этом Квин не сильна: бросать ей не удавалось никогда, ничего. Сколько смятых полупустых пачек ментоловых сигарет она швыряла в урну, замирала над ней, словно убийца над могилой жертвы, и каждый раз торжественно себе клялась: «Эта сигарета последняя!» Но проходил месяц-другой – Квин покупала новую пачку, и все начиналось заново. И если сейчас она порвет с Кэмом – что, если дальше просто… купит другую пачку? Фигурально выражаясь.

И упаси Вороны дать понять маме, что та все-таки была права! Да, Квин безнадежно погрязла в романе с «еще одним великовозрастным молодым дарованием», как выразилась ее матушка на прошлое Рождество, ополовинив бутылку розового. То же самое случилось с ней в первый год в Брэнсоне, с тем старшекурсником-музыкантом. И еще раньше в десятом классе – даже два раза. Вечная история: Квин западает на творческих личностей, волосатых и заранее утомленных жизнью, а дальше выясняется, что эти отношения нужны только ей. Она бьется как рыба об лед, а ему вообще пофиг.

– В-вечно за что-то цепляешься и не м-можешь бросить! – заплетающимся языком продолжала мать. – Сколько раз курить б-бросала? А зажигалка? Зачем х-хранить зажигалку п-покойника? Н-надо было в гроб ему п-положить, как он п-п-просил!

От этого по спине у Квин пробежал холодок. Верно, папа просил, чтобы его похоронили с зажигалкой. Она досталась ему от деда, а сыновей у него не было. Но Квин, которой было тогда всего девять, на похоронах потихоньку вытащила ее из гроба, и с тех пор эта зажигалка сделалась ее талисманом. Как и худи с вороной («Вперед, Вороны!»): довольно иронично, если вспомнить, что, учась в школе, от любых разновидностей местного патриотизма она была крайне далека. Только уехав в колледж, начала испытывать какую-то странную гордость за малую родину – и школьное худи стало основой ее гардероба. В память о Селесте.

Она не думала, что мама знает о зажигалке. Но мама, как видно, знала все. Вот почему после того Рождества они почти не разговаривали.

Квин прикончила сидр, повернулась ко второй девушке за стойкой:

– Эй, Кенз…

Кенз обернулась.

– Не возражаешь, если я… – И она помахала в воздухе зажигалкой и пачкой «Кэмел».

Кенз помотала головой.

– Спасибо, друг!

Кенз кивнула. Она была не из разговорчивых.

Дверь «Красного двора» выходила на аллею. Летом там стояли длинные столы для пикников, летали осы, визжали и смеялись дети. Сегодня, в холодные иды начала мая (бывают ли майские иды?), аллея была сумрачна и пустынна. Порывы ветра гнали мусор. Над головой раскачивались разноцветные фонарики.

Квин пришлось прикрыть сигарету ладонью, чтобы уберечь от ветра, и щелкнуть зажигалкой несколько раз.

– Ну давай же, Мэрилин! – Она потрясла зажигалку и попробовала еще раз. Огонек вспыхнул, однако его тут же задуло ветром. – Знаю, ты бесишься оттого, что Джей Эф Кей позволил тебя убить, но все-таки… – Щелкнула еще раз. – Да чтоб тебя!

– Так-так…

Хрипловатый женский голос из-за спины застал Квин врасплох. От неожиданности она втянула в себя воздух, чуть не проглотив сигарету.

Незнакомка стояла в тени, прямо за границей неровного круга света от гирлянды фонарей. Раскачиваясь на ветру, фонари бросали свет на ее лицо, а затем снова погружали в темноту. Раз – Квин заметила блестящие карие глаза, а в следующий миг опять наступила тьма. Два – длинные черные волосы с проблесками седины; и вновь мрак, ничего, кроме мрака.

Голос у незнакомки был странный: хриплый, каркающий, с каким-то скрежещущим призвуком.

– Хотела попросить у вас огоньку, но, вижу, сегодня не мой день.

Квин смущенно рассмеялась:

– Сейчас, дайте ей еще минуту!

– Что? О ком это вы?

– О Мэрилин. – Квин подняла зажигалку и показала незнакомке рисунок. – Дайте ей минутку, и она разожжет в вас огонь! Так говорил папа. И подмигивал. А мама пихала его в бок и отвечала: «Уильям Томас Карвер, следи за языком!» – Болтая, Квин отчаянно щелкала зажигалкой. – Когда мама сердилась на папу, всегда называла его полным именем. А ему это даже нравилось – и она знала, что ему нравится, так что… о-о… м-м-м… – Наконец ей удалось высечь огонь; Квин запалила сигарету, сделала долгую благодарную затяжку. – Ну вот, видите? Мне кажется, если начать о нем рассказывать, это помогает. Понимаю, звучит глупо, но… – Она пожала плечами.

– Все самые правдивые истины поначалу звучат безумно, – все так же хрипло ответила незнакомка.

– Да, верно… – Квин вгляделась в темный силуэт, а затем протянула зажигалку: – Держите. Удачи вам.

– Если вы мне поможете…

Женщина протянула руку. В этот миг фонари снова качнулись, и Квин увидела, что рука у нее искалечена. Кисти не было, закругленную культю прикрывало переплетение черных кожаных постромок, крепящихся к широкому браслету с тремя серебряными застежками. Выглядело элегантно и очень сложно: Квин подумалось вдруг, что таких браслетов с постромками у нее должно быть много, на разные случаи.

– Конечно, – сказала Квин.

Женщина сунула меж губ сигарету. Квин поднесла зажигалку. На этот раз огонь вспыхнул с первого щелчка, и женщина одним мощным вдохом втянула в себя полсигареты сразу.

На Квин это произвело впечатление.

Незнакомка была ниже ее на голову; в свете зажигалки Квин разглядела, что она немолода, с азиатскими чертами лица. Обратила внимание и на ее сигарету в бело-голубую полоску.

– Откуда у вас такие? – спросила Квин, закрыв зажигалку.

– Это «Ноксборо». Местный бренд, оттуда, где я живу.

– А где вы живете?

Незнакомка сделала еще одну долгую затяжку, выпустила клуб дыма и ответила так, словно произнесла волшебное слово:

– В Эдемвиле.

Квин склонила голову набок:

– И где это?

– На севере. Отсюда часа три езды.

– Я из Леден-Холлоу, – сообщила Квин, не совсем понимая, что еще тут добавить.

– О, «Вперед, Вороны!» – откликнулась незнакомка.

Квин заморгала, затем, вспомнив, что на ней худи, взглянула себе на грудь.

– А, ну да. «Вперед, Вороны!»

– Я слышала, очень приличный город.

– Тоска зеленая, – сказала Квин.

Заняться в Леден-Холлоу было решительно нечем, и неудивительно, что «Детская шекспировская труппа» привлекала множество детей – в том числе десятилетнюю Селесту Бартон, которая потащила с собой на прослушивание и Квин. Так, вопреки собственному желанию, Квин познала вкус театра – в очень юном возрасте, в старом амбаре за городской чертой, где они играли каждое лето. И сейчас, стоило об этом вспомнить, вновь ощущала влажную августовскую жару, напоенную стрекотом сверчков и комариным зудом, вновь чувствовала на себе тяжелую плотную блузу и панталоны, липнущие к ногам.

Панталоны Квин носила в «Как вам это понравится». Одевалась за кулисами вместе с Селестой… При этом воспоминании ей вдруг стало очень одиноко.

– Кто вам обычно зажигает сигареты? – спросила она, снова сунув руки в карман-муфту на животе. – Я хочу сказать, там, в Эдемвиле.

– Там у меня есть специальное приспособление, – ответила незнакомка. – На письменном столе.

– А зачем вы приехали в Бруклин?

– На литературный вечер, – ответила незнакомка так, словно это было очевидно.

Затянулась в последний раз, раздавила окурок каблуком.

– Ладно, мне пора. – Она пошла мимо Квин к дверям. – Приятно было с вами поболтать, спасибо. Идете?

Квин не докурила свой «Кэмел» и до половины.

– Я… попозже подойду. Выпивка за мной.

Незнакомка с улыбкой кивнула и скрылась внутри.

«Выпивка за мной». Зачем она это предложила? И почему с такой легкостью едва не отдала папину зажигалку женщине, которую совсем не знает?

Квин крепче сжала в кармане зажигалку, радуясь, что Мэрилин по-прежнему с ней.

Давненько она не встречала настолько необычного человека! Однако за предыдущие двадцать шесть лет жизни Квин прочно усвоила: необычные люди бывают очень, очень опасны.

Примечания