Перед нами было трехэтажное здание.
– Это маскировка вашего дома, – отвечает Марк.
С виду здание походило на театр или музей. Мы подошли к большим тяжеловесным дверям, Марк достал длинный ключ и отворил им замок. Мы вошли внутрь. Да, я не ошибся, это старый театр, находящийся на ремонте.
– Тут тебе и сцена! – говорит Внушитель.
Сцена была полностью разобрана, доски лежали в одной большой куче.
– …И три этажа зрительских мест! – продолжает Марк.
Потолок весь выцвел, но, видимо, рабочие уже трудятся и половину побелили. Некоторые сидения вынесли, остальные просто накрыли целлофаном. Огромные колонны потрескались и облупились местами. В воздухе парил запах вязкой краски, свежей древесины и покрасочных лаков.
– В общем, все прелести театра! Но нам дальше! – эхо Марка носилось, как неупокоенный дух по всему залу.
Мы прошли весь зал, потом сцену, за сценой был длинный коридор, в конце которого маленькая комнатка. Зайдя в нее, Марк открыл дверь, находящююся в центре пола.
– Спускайтесь вниз! – сказал он.
Под полом был двухкомнатный подвал с низким потолком. Зарешеченные окна располагались на самом верху, увидеть в них можно было только ноги прохожих. Под окнами стояли две кровати, слева от них – шкаф, стол, плита и холодильник.
– Тут что-то вроде спальни и кухни одновременно, – демонстрирует мне Марк. – Идем дальше! А вот тут – твоя творческая лаборатория! Холсты, – он аккуратно хлопнул по пачке холстов, – кисточки, краски, уголь, масло, вода, – перечислял он инвентарь, перекладывая его с места на место, – тряпки, подставка, в общем, все необходимое! Ну как? Нравится? Кстати, там наверху есть душ!
Когда я услышал, что мы едем в дом, я представлял себе именно дом. Конечно, это лучше, во много раз лучше того сарая, где мы ночевали, но все же это запыленный подвал театра, а не дом.
– Да… – говорю я, прижав нижнюю губу к подбородку, и качаю головой, делая вид, что квартирка достойная. – А это все принадлежит тебе, Марк?
– Нет, я уговорил главных сделать тут ремонт, в ярких красках описав, каким я вижу обновленный театр. Выгодное предложение с минимальной платой, и я – контролирующий процесса работы плотников и маляров. Сегодня воскресенье, никого нет, но в будни тут шумно, рабочие в курсе, что вы здесь. Через некоторое время я устрою вас охранниками этого театра, а пока лишний раз не высовывайся.
– Вообще не высовывайся, – уточняет Сомерсет.
– Ах да! – продолжает Марк. – Вот тебе работа на сегодня, – он засунул руку в тот же внутренний карман и достал фото, – нарисуешь ее на берегу моря, дамочка любит отпуска в жарких местах, но ограничена во времени, – он дает фото мне. – В общем, поставишь ее на желтый песок под палящее солнце, сзади море, чайки, яхта, все как полагается.
Я смотрю на фото, на нем женщина в шубе.
– Ее что, в шубе на пляж поселить?
– Нет, шубу снимешь, наденешь купальник синего цвета. И внимательней с талией, уберешь ей лишних сантиметров 20, она будет только за! У тебя есть неделя, работай, а у нас с Сомом есть еще нерешенные дела.
– Вы что, уходите? – спрашиваю я, кидая фото на стол.
– Да, – говорит Сомерсет. – Никуда не выходи, только в душ и обратно, чистая одежда в шкафу, я вернусь ближе к ночи.
– Всего хорошего! – прощается со мной Марк, пожимая мне руку. – Я приду за портретом через неделю.
– Будет сделано! – говорю я, улыбаясь.
– Никуда не выходи, – повторил Сомерсет, и они направились к выходу.
– Что-то вы долго были! – невольно говорит Марк Сомерсету, отдаляющимся от меня голосом.
– Дождь пошел только на третий день, – отвечает ему тот. – Наш прогнозист погоды снова ошибся в своих расчетах, – это последние слова, которые я услышал, перед тем как захлопнулась дверь.
Нет ничего лучше, чем принимать душ, когда вчера ты бороздил по просторам канализации, а потом всю ночь спал в пропитанной этим всем одежде. Мои ноги, находящиеся 10 часов в мокрой обуви, распухли, как у утопленника. При взаимодействии горячей воды с моим телом к потолку поднимается дурно пахнущее водостоками испарение. Я смыл с себя следы побега и вышел чистым, обновленным, благоухающим искусственным ароматом жасмина. Из содержимого шкафа я выбрал белую футболку, синие джинсы и серую водолазку. Из подходящей по размеру обуви были только белые кроссовки.
В моем воображении уже есть десятки вариантов фона для доверенной мне работы. Это моя первая работа на заказ, и она должна быть выполнена идеально. Я минут 20 сижу на стуле, не двигаясь, и пристально смотрю на фотографию. Меняются оттенки песка, высота волн на море, облака, небо, яхта, неизменным остается лишь лицо женщины. «Ни куда не выходи», – слова Сомерсета звучат в моей голове как приговор, вызывая желание не исполнить его. В конце концов, я еще не один день проведу в этих пыльных стенах, было бы глупо не подышать воздухом напоследок. «И что дальше? Дальше свободная жизнь! Наслаждайся!» – это ведь Сомерсет вчера сказал мне наслаждаться. За окном ноги прохожих ходят туда-обратно. Красные женские сапожки, отблески солнца в начищенных черных туфлях, маленькие белые босоножки… По обуви в своем воображении я достраиваю недостающие картинки, тела, лица, все лица получаются счастливыми, они блаженствуют от прогулки. А если меня поймают? Врачи ведь точно подали на меня заявку для розыска. Я открыл шкаф и увидел длинный плащ. Чем больше я сомневаюсь, тем активней растет вероятность, что я останусь здесь. Я резко выдернул плащ из шкафа и пошел к выходу. Я аккуратно вылез из подвала, потом вышел из комнаты. Коридор, сцена, зал, если главные двери заперты, я вернусь обратно, где-то в глубине сознания я надеялся, что они закрыты. Жажда прогуляться свободным была, но страх быть пойманным превышал ее. Я начал толкать двери, и они приоткрылись. «Ладно, все хорошо, я пройдусь немного, и тут же вернусь обратно», – успокаивал я сам себя. Это был мой второй побег, только уже от того, с кем я совершил первый. На каждого немого найдется свой глухой.
Орошенный воздух предвещал дождь. Вымазанное серыми тучами небо окрашивало улочки под собой в пасмурные оттенки. Мои мысли уводили меня все дальше и дальше от старого театра.
Многие представляют себе Бога как мускулистого, седого старика, с нахмуренными бровями и сердитым взглядом. Я никогда не изображал Его на своих холстах, но уверен, Он не может быть стар, в том месте, где старости вообще нет. Иногда, видя нашу встречу мысленным взором, я замечаю, что у Него мое лицо.
Я не знаю этот город, но ощущения, что я мог заблудиться, нет. Я миновал центральную площадь с памятниками основателям, сквер с круглым фантом, парк, поющий шелестом листьев, и брел по длинной набережной с пропитанным солью воздухом. К тому времени, как я подошел к мосту, гремела гроза. Люди второпях разбегались по домам и забегаловкам в надежде избежать дискомфорт от мокрой одежды. Плащ, недавно сменивший вешалку на мои плечи, внушал спокойствие, уверял, что защитит меня от дождя, и я верил ему…
Страх перед смертью открывает специфическое видение. Время бежит неуловимо и тут же тянется, как вечность. В ускоренном режиме текут мысли без финального заключения. Чьи-то слова из памяти начинают звучать, как будто извне. Проезжающая машина со знакомой музыкой, рев бензопил, объемный стук метронома где-то в горах, все звучит с эффектом пещерного эхо, от которого инстинктивно хочется бежать.
На мосту со мной случился неожиданный припадок. Я чувствовал. Что вот-вот умру.
Вся жизнь с ее содержанием кажется такой нелепой, похожа на сон, после которого ты проснулся… проснулся перед смертью… Лил дождь, я стоял на коленях и умирал. Если таков мой финал, то без раздумий скажу, что прожил свое время, как никто, как человек, не знавший даже своего настоящего имени.
Нас сегодня двое размышляющих о смерти… Я и она. Она в метрах 30-ти от меня, стоит за бордюром моста с распахнутыми, словно крылья, руками.
Если я найду в себе силы вернуться к началу моста, возможно, меня спасут врачи из стоявшей там машины скорой помощи…
Если я найду в себе силы пойти вперед, возможно, я спасу девушку, намеревающуюся покончить с собой…
Я могу не дойти до врачей, тогда она разобьет себе голову об камни на дне моря. Пойдя же к ней, есть вероятность, что сегодня на этом мост лишь один уйдет в мир иной. Тому, у кого нет родных, нет прошлого, нет имени, тому нечего терять…
Я встал с колен, опершись на поручень моста, и, еле волоча ватные ноги, направился к девушке. Шаг за шагом силы покидали меня. Оценка расстояния терялась, и мне казалось, что она, то в метрах ста от меня, то на расстоянии вытянутой руки, то я вообще иду на месте. Иногда я снова ощущал себя на больничной кровати, слышал звук прибора, измеряющего мое сердцебиение, слышал чьи-то голоса, запах знакомого парфюма, но не мог открыть глаза. Падение пластом, лицом в лужу, выводило из этих видений. Последний раз я рухнул на асфальт уже за ее спиной. Я не заметил, как дошел, потому что шел целую вечность.
– Что ты делаешь?! – мои слова, боясь опоздать, вылетают, разбивая капли дождя, скопившиеся на синих губах.
– Я собираюсь поставить точку в своей никчемной жизни! – похоже, она ничуть не удивлена моим присутствием, речь ее подготовлена, она не оборачивается, тон голоса – в стиле накопившейся депрессии.
– Зачем? – если б я не умирал, то подошел бы к ней, схватил за хрупкие плечи и вытянул с края моста. А не задавал бы глупые вопросы.
– Мне надоело играть те роли, которые диктуют режиссеры в тени, говорить слова, над которыми работали сценаристы, – она по-прежнему не оборачивается. – Слушать одинаковые мечты, видеть одинаковые судьбы! В мире, где все носят маски, истинное лицо выглядит уродливо!
Короткая пауза… Все слушают дождь….
– Вот, ты! – продолжает она. – Пришел ко мне лишь потому, что хочешь гордиться собой, глядя в зеркало, я – всего лишь на всего удачный момент для твоего самоутверждения!
Я молчу. Борюсь с неуправляемым телом с помощью силы мыслей. Ощущение, что мой мозг разучился управлять бренной оболочкой, в которой находится.
– Не молчи!!! Кто ты?!
– Я не знаю!!! – отвечаю ей.
Я – беспомощная рыбешка, выброшенная приливом на берег, барахтаюсь, резкими, короткими вдохами глотаю воздух.