Пепел душ

Кровожадный поднял руку с ножом – в приветствии? В салюте? – и подмигнул тьме.

– Следишь, старик? – сказал он. – Ну следи. Учись. Я работаю.

И повернулся к третьему.

И Егор – настоящий Егор, запертый на дне собственного сознания, – кричал. Кричал, как всегда. Как каждый раз. Беззвучно, бессильно, бесполезно.

Кричал – и не мог остановить.

***

– Эй. Эй! Проснись!

Рука на плече. Тряска. Голос – не внутренний, внешний. Хриплый. Виктора.

Егор вскинулся – рывком, всем телом, как утопающий, выброшенный на поверхность. Глаза – дикие, залитые ужасом. Руки – ищут нож, но нож в рюкзаке, а рюкзак – под головой.

Виктор стоял над ним. Костёр за его спиной догорал – красные угли, серый пепел. Лицо Виктора – в тени, но глаза – видны. Тёмные, внимательные, настороженные.

– Ты кричал, – сказал Виктор.

– Кошмар, – выдохнул Егор. Пот – на лбу, на шее, на ладонях. Рубашка – мокрая. Сердце – бешеное, как при абстиненции, как при страхе, как при всём сразу. – Просто кошмар.

Виктор присел рядом. Помолчал. Постучал пальцем по разбитым часам – тук, тук.

– Егор, – сказал он. Тихо. Без обычной бравады, без театральности. – Ты кричал не просто так. Ты не просто кричал. Ты разговаривал.

Пауза. Угли потрескивали.

– Двумя голосами.

Мир остановился.

Не замедлился, не притормозил – остановился. Как маятник, которому зажали пружину. Как стрелка, которую придержали пальцем. Как сердце, пропустившее удар.

– Что? – сказал Егор.

– Двумя голосами, – повторил Виктор. – Одним – ты кричал. Звал кого-то, умолял. А другим – смеялся. Весело, блять, как ребёнок на качелях. Два голоса – одновременно. Из одного горла.

Он замолчал. Посмотрел на Егора – прямо, тяжело, без улыбки.

– Я видел много дерьма в жизни, – сказал Виктор. – Много. Но два голоса из одного человека – это… новенькое.

Егор сидел неподвижно. Молочный зуб в кармане. Пуговица в другом. Часы на груди – тик-так, тик-так, – единственный ритм, единственный порядок, единственное нормальное в этом мире.

"А вот и правильные вопросы, – сказал внутренний голос. – Наконец-то кто-то их задаёт. Жаль, что не ты. Жаль, что лысый бродяга в бархатном пиджаке оказался наблюдательнее тебя. Хотя – чему удивляться. Ты три года не замечал кровь на ботинках".

– Стресс, – сказал Егор. Голос – хриплый, ломкий. – Посттравматическое. Сны. Бывает.

Виктор смотрел.

– Бывает, – согласился он. – Всё бывает. Два голоса тоже бывают. Я просто… знай, что я слышал. И если когда-нибудь захочешь об этом поговорить – я рядом. Если не захочешь – тоже рядом. Мне всё равно некуда деться.

Он встал. Подбросил веток в угли. Огонь занялся – робко, неуверенно, как надежда.

– Спи, – сказал Виктор. – Я подежурю. Утром – дальше.

Егор лёг. Закрыл глаза. Не спал – лежал, слушал тиканье часов, дыхание Виктора, мурлыканье Одноглаза, шорохи леса. И внутри – тишина. Голос молчал. Впервые за долгое время – молчал.

И от этого молчания было страшнее, чем от любых слов.

***

Волки пришли на шестой день.

Утро было холодным – первый заморозок, иней на траве, пар изо рта. Егор, Виктор и Одноглаз шли по краю оврага, вдоль ручья, вниз по течению. Лес здесь редел: деревья стояли реже, подлесок – ниже, просветы – шире. На горизонте, за деревьями, за холмами, начинало проступать что-то тёмное, массивное, угловатое – очертания зданий. Город. Руины.

Егор увидел их первым.

Волки вышли из-за камней – беззвучно, как тени, как культисты из переулка, как всё опасное в этом мире. Пять. Серые, тощие, с выступающими рёбрами и глазами, в которых горел тот же голод, что и в жёлтых глазах Пожирателя, – только проще, честнее, животнее. Голод, не прикрытый философией.

Вожак – впереди. Крупный, с рваным ухом и шрамом через морду. Матёрый. Он стоял неподвижно и смотрел на людей – оценивая, калькулируя, взвешивая, как опытный хищник взвешивает риски: стоит ли добыча драки.

– Не двигайся, – шепнул Виктор.

– Знаю, – ответил Егор.

Он медленно – очень медленно – снял арбалет со спины. Взвёл тетиву. Вложил болт. Руки дрожали – не от страха, от холода и остаточного тремора, – но пальцы сделали то, что нужно. Привычка. Мышечная память.

Волки не нападали. Стояли полукругом – пять серых силуэтов на фоне серого леса, как барельеф, как скульптурная группа "Конец пищевой цепочки".

– Огонь? – прошептал Егор.

– Нет времени, – Виктор медленно достал нож – длинный, с зазубренным лезвием, явно не кухонный. – Если кинутся – бей арбалетом ближайшего. Я возьму остальных.

– Ты возьмёшь четырёх волков?

– Не четырёх. Одного или двух. Остальных – на это, – он кивнул вверх, на дерево, – времени хватит залезть.

"Оптимист, – заметил голос внутри. – Трогательный, лысый оптимист в бархатном пиджаке. С одним ножом против пяти волков. Это даже не храбрость – это арифметическая неграмотность".

Вожак сделал шаг. Второй. Третий.

И тогда – Одноглаз.

Рыжий, одноглазый, четырёхлапый – одним прыжком, с камня, на котором сидел – взлетел в воздух. Не на мелкого волка, не на слабого, не на безопасного – на вожака. Прямо на морду. Когти – в глаза, в нос, в губы, – визг, рёв, мотание головой, – и вожак, огромный, матёрый, с шрамом через морду, – заскулил. Попятился. Мотнул головой – кот слетел, приземлился на все четыре лапы, выгнулся дугой, зашипел – утробно, яростно, демонически, как существо, у которого нет инстинкта самосохранения, а есть только инстинкт уничтожения.

И стая – замерла.

Секунда. Две.

Егор выстрелил.

Болт – в ногу вожака. Не насмерть – в мышцу, неглубоко, но больно. Волк взвыл – коротко, сипло, – и рванул назад, прихрамывая, скуля. Стая – за ним, как привязанная, потому что стая – это вожак, а вожак – бежит.

Но один – один! – остался. Молодой, злой, голодный больше остальных. Прыгнул – на Виктора.

Виктор встретил его ножом. Не изящно, не профессионально – грязно, по-животному, с рычанием, с яростью, которая была не человеческой, не военной, а древней, первобытной, той же самой, что горела в глазах волка. Нож вошёл в бок – хлюп, – волк завизжал, развернулся, клацнул зубами – на миллиметр от горла Виктора, – и Виктор ударил снова, и волк упал, и дёрнулся, и затих.

Тишина.

Виктор стоял над мёртвым волком. Руки – в крови. Нож – в крови. Бархатный пиджак – в крови. Лицо – перекошенное, белое, с расширенными зрачками.

Он тяжело дышал. Смотрел на труп волка. Потом – на свои руки.

– Блять, – сказал он. – Пиджак.

Егор выдохнул – весь, целиком, как выдыхают после задержки дыхания, длившейся вечность.

– Ты в порядке? – спросил он.

Виктор посмотрел на него. Улыбнулся – бледно, кривовато, но улыбнулся.

– Нет, – сказал он. – Но это нормально. Здесь никто не в порядке. Здесь "в порядке" – это когда не мёртв. По этому критерию – да, я в порядке. Кот – тоже. – Он посмотрел на Одноглаза, который сидел на камне и невозмутимо вылизывал лапу, – рыжий, одноглазый, с каплей волчьей крови на усе. – Кот – охренеть какой в порядке. Кот – герой. Кот – легенда.