Число урожаев

— Мама, можно я тоже буду на него сердиться?

— За что?

— За то, что собирался уйти. Ты сама рассказала. Я теперь тоже про это знаю.

Я раскрыла рот и закрыла. Мне хотелось объяснить ей, что уходят от жены, что дети все равно остаются детьми. Генри уже написал об этом — про деньги, которые станет присылать каждую неделю.

— Можно, — сказала я.

Луиза кивнула и передала тарелку.

К вечеру мы разгребли листья у заднего крыльца. Дочь нашла в сарае вторые грабли, у которых расшатался черенок, и все время поправляла его ногой. Листва слежалась тяжелым пластом. Под ней трава была белесая, пригнутая к земле. Пахло сырым железом от забора, мокрыми листьями и дымом: где-то за кварталом жгли садовый мусор.

Работали мы почти молча. Один раз Луиза поскользнулась, размахнулась граблями и едва не снесла мне очки. Потом долго смеялась, согнувшись, потому что я испугалась за очки сильнее, чем за нее.

В большой куче возле калитки нашелся теннисный мяч. Его оставили соседские дети. Я держала мяч в ладони, пытаясь отряхнуть присохшую траву, и вспомнила сорок восьмой год так ясно, что даже наклонилась вперед.

Мы тоже убирали листья. Генри стоял у бочки, в которой их жгли, а я ходила между домом и калиткой с телефонной трубкой: провод тогда позволял дотянуться почти до крыльца. Моя мать звонила из аптеки, просила заехать за ней и отвезти домой. Генри собирался в округ на собеседование. Я сказала матери, что он свободен. Потом крикнула ему про машину.

Он положил вилы, стряхнул с рукава пепел и вошел в дом. Про собеседование мы в тот день больше не говорили.

Я помнила это и раньше. Мать действительно плохо себя чувствовала. В округ можно было поехать в другой день. Мы тогда жили на одну зарплату, автомобиль часто ломался, я не могла оставить Луизу одну, а матери стало бы еще хуже, если бы я велела ей ждать автобуса.

Все это оставалось верным. Я попробовала вспомнить, что Генри сказал, войдя в дом. В памяти нашлись только мои собственные объяснения.

— Выбросить? — спросила Луиза.

Она показала на мяч.

— Нет, отдай мальчику напротив. Это, наверное, его.

Дочь ушла через дорогу. Я осталась возле кучи, держа грабли за холодный металлический зуб. Солнце стояло уже за крышами, но верхушка клена еще светилась. От нее время от времени отрывался лист, долго плыл в неподвижном воздухе и ложился туда, где мы только что убрали.

***

В четверг мы поехали в хозяйственный магазин за оконной замазкой. Луиза хотела купить заодно новую ручку для двери в ванную, но я сказала, что покупатели сами разберутся.

— Замазку они тоже могли бы купить, — ответила она.

— Из окна дует сейчас.

— А дверь заклинивает с июля.

Мы купили и ручку. В машине я держала пакет на коленях и молчала, потому что дочь была права, а мне не нравилось, как легко она теперь это замечала.

У магазина продавали кукурузные початки для украшения домов, веники и большие бумажные мешки для листвы. На окнах нарисовали черных кошек с желтыми глазами. Генри всегда ворчал на эти мешки: листья потом все равно вывозили на общую площадку, где они гнили под дождем. Он считал расточительным покупать им упаковку. Я купила пять штук. Возить мокрую листву в старой простыне мне надоело.

Мы проехали мимо фабричного переезда. Шлагбаум опустился перед нами, и Луиза заглушила мотор. Вагонов было много. На каждом качались сцепки, из-под колес пахло горячим металлом. За насыпью тянулись низкие корпуса фабрики, где Генри проработал почти сорок лет.

— Ты знаешь, жив ли Вирджил? — спросила я.

— Папин приятель?

— Кто еще.

— Видела его на похоронах. Думаю, жив. А что?

— Он тогда работал с Генри. Когда тот собирался в Толидо.

Луиза посмотрела на меня, но ничего не сказала.

— У него на Грей-стрит все тот же дом?

— Кажется. Хочешь заехать?

Я кивнула.

Дом Вирджила стоял в конце улицы, возле пустого участка, на котором росли высокие сорняки. Когда-то там собирались построить очередную бакалею. За двадцать лет успели поставить забор и повесить объявление о продаже. Теперь объявление сорвалось с одного гвоздя и висело боком.

Вирджил складывал поленья под навесом. Увидев нашу машину, он выпрямился, положил руку на поясницу и подождал, пока мы выйдем. Он не стал делать вид, что не узнал меня. Я была ему за это благодарна: после смерти Генри некоторые его знакомые узнавали меня с нарочитым усилием, предоставляя себе несколько секунд придумать выражение лица.

— Эдит. Луиза. Кто у вас что сломал?

— Пока ничего, — ответила дочь.

— Ну, значит, зря приехали. Кофе я уже выпил.

Он засмеялся, постучал перчатками друг о друга и повел нас в дом.

В прихожей пахло яблоками. Они лежали в деревянных ящиках, переложенные газетами. Вирджил велел брать, сколько унесем. Луиза сказала, что у нас своих достаточно, но он уже достал пакет.

— Эти хранятся, — объяснил он. — Их сразу есть нельзя. Кислые, зубы потеряешь. В ноябре будут хорошие.

— А пока зачем они нам?

— Затем, чтобы были в ноябре. Молодые люди хотят все немедленно.

— Мне тридцать три, Вирджил.

— Вот и я говорю.

Он поставил чайник. В кухне было жарко от печи, и мне пришлось снять верхний свитер. Вирджил заметил, как я стягиваю его через голову, и отвернулся с неожиданной деликатностью, хотя под ним был еще один.

Я рассказала про письмо. Он слушал, стоя возле плиты. Под конец снял очки и долго протирал их кухонным полотенцем.

— Толидо, — повторил он. — Ну да. Было.

Я подалась вперед.

— Ты знал?

— Про работу знал. Он просил меня посмотреть объявления. Фрэнк-то работал на другом заводе, ему требовался человек потолковее. Генри хотел сначала сам поговорить с мастером.

— Он собирался уехать один.

— Этого я не знал.

Вирджил надел очки. Стекло стало еще мутнее.

— Он не ездил, — сказала я. — Ни на какое собеседование. Остался здесь.

— Ездил. Я подменял его в пятницу.

Луиза опустила глаза к столу.

— Ты уверен, что это тот год?

— Плечо у него еще было на перевязи. Он снимал повязку перед проходной, чтобы не отправили домой. Я помогал ему надеть рубашку, Эдит. Год могу перепутать. Это помню.

Я сложила руки на коленях.

Вирджил посмотрел на Луизу. Она продолжала разглядывать стол.

— Может, он и говорил, — добавил он. — Столько прошло. Я иной раз не помню, зачем из комнаты вышел.

Я поняла, что он предоставляет мне возможность согласиться. Достаточно было кивнуть, и все трое смогли бы перейти к яблокам.

— Нет, — сказала я. — Он не говорил.

Чайник зашумел. Вирджил повернулся к плите слишком быстро для своей спины и выругался сквозь зубы. Луиза вскочила, сняла чайник за него, достала чашки. Я сидела, глядя на пуговицу его клетчатой рубашки, пришитую желтой ниткой.

— Он отказался сам? — спросила я.

— Не помню.

— Может, там что-нибудь случилось? Работа не понравилась? Фрэнк не смог устроить?

— Эдит, я правда не помню. Был разговор в раздевалке. Потом он съездил. Потом мы опять работали. Там многое менялось: мастера переводили, смены сокращали. Я тебе сейчас могу такого рассказать, что сам поверю.

— Попробуй вспомнить.

Вирджил сел напротив меня. Его руки лежали на столе ладонями вниз, на двух пальцах ногти были синие после старых ударов.

— Я помню, как мы потом ставили насос в нижнем цехе. Зимой, перед Рождеством. Нас там продержали до ночи. Генри хотел успеть в магазин за куклой. Куклу купили? — Он посмотрел на Луизу. — Такую, которая глаза закрывала.

Она пожала плечами.

— Наверное.

— Вот. А ты спрашиваешь про работу. Я помню куклу, потому что мы из-за нее поругались. Мне надо было ехать к теще. Он хотел, чтобы я остался один доделывать. В конце концов остались оба. Я тогда на него злился. Ему вечно казалось, что его дело важнее.

Вирджил осекся.

Я вдруг почувствовала, как горячо стало под воротником. Человек, сидевший напротив, помнил моего мужа раздражающим, упрямым, способным бросить напарника ради куклы. Генри опять куда-то ездил без меня, разговаривал в раздевалке, сердился возле насоса. Мне очень хотелось отобрать у Вирджила хотя бы одну из этих историй и проверить ее самой.

— Он был хорошим человеком, — сказал Вирджил.

— Я знаю.

Мы оба произнесли это слишком быстро.

Когда уходили, Вирджил все-таки вручил нам яблоки. Луиза понесла пакет к машине. Я задержалась на крыльце.

— Он никогда не говорил обо мне? — спросила я.

Вирджил нахмурился.

— Говорил. Конечно, говорил.

— Что?

Он посмотрел на свой двор. Под навесом осталась недоложенная поленница, одно полено перекатилось на дорожку. Его узкая белая сердцевина была видна даже издалека.

— Ты думаешь, у нас там были какие-то разговоры особенные? Мы работали, Эдит. Курили, если выпадало время. Про жену скажешь полслова и идешь дальше. Он просил достать тебе мешковину, когда ты обивала кресла. Еще ругался, что ты велела ему ходить в перчатках. Перчатки он носил. Потом сам купил другие, поплотнее. Что я могу тебе сказать?

Я кивнула. Он неловко коснулся моего локтя.

— Не вру я тебе. Если бы знал, сказал бы.

— Я верю.

В машине я открыла окно, хотя на улице было холодно. Луиза завела мотор и некоторое время не включала передачу.

— Домой?

— Домой.

За городским парком мальчишки сгребали листья в огромную кучу. Один разбежался и прыгнул в нее с головой. На секунду над травой торчали только ноги. Двое других бросились сверху.

— Закрой, пожалуйста, — сказала Луиза. — Мне дует в шею.

Я повернула ручку. Стекло поднялось, и детских голосов больше не стало слышно.

***

Люди приехали в пятницу после обеда. Миссис Баррет, которая занималась продажей, привезла их на своем автомобиле. Мужчину звали Гленн, женщину — Сьюзен. Они долго вытирали ноги на крыльце, пока я не сказала, что половик все равно пора выбросить.

Сьюзен извинилась за грязь на каблуках. Они только что смотрели другой дом, где двор был давно заброшен. Она была высокая, в коротком зеленом пальто, из-под которого выглядывала юбка с плохо заутюженной складкой. Гленн держал в руках шляпу и маленькую складную линейку. Мне сразу не понравилась линейка.

Мы прошли по комнатам. Миссис Баррет открывала двери, называла размеры и все время произносила слово «добротный». Добротные рамы. Добротные полы. Добротная лестница. На третьем повторении я представила, как Генри передразнивал бы ее за ужином, вытягивая губы, и едва не обернулась к Луизе. Дочь стояла у окна, придерживая занавеску, которую мы повесили обратно ради осмотра.

Гленн проверил линейкой место между батареей и стеной.

— Письменный стол, — объяснил он, заметив мой взгляд. — У нас длинный. Сьюзен работает дома.

— Чем вы занимаетесь?

— Перепечатываю рукописи для конторы, — сказала она. — Письма, договоры, разное, в общем-то. Иногда ничего не могу прочесть, но им все равно нужно к утру. Муж уверяет, что лучше сразу сочинять самой.

— Тогда хотя бы заплатят за содержание, — сказал Гленн.

Они улыбнулись друг другу. Я отвернулась к окну.

Генри мог бы смеяться со мной вечером, а ночью писать такое письмо. Прежде одно казалось мне надежным доказательством против другого. Теперь я не знала, куда смотреть при людях, которые улыбались своим женам.

В кухне Сьюзен задержалась. Провела ладонью по краю стола, посмотрела в окно на клен.

— Он ваш?

— Частично. Ствол у соседей, листья у нас.

— Вчера всю дорожку убрали, — сказала Луиза. — Мама уже снова может начинать.

— Мне нравится, — ответила Сьюзен.

— В мокром виде они очень тяжелые.

— Я знаю. У родителей было три таких дерева.

Она продолжала смотреть в окно. На ветке возле стекла висели две капли, и одна медленно сползала к другой. Ночью опять обещали дождь.

— В подвале бывает вода, — сказала я.

Миссис Баррет перестала открывать кладовку.

— После сильного дождя, — уточнила она.

— После долгого. Справа от лестницы. Генри заделывал шов, но вода все равно идет. Там нельзя ставить коробки на пол.

Гленн кивнул и достал блокнот. Он записал что-то рядом с размерами стола.

Миссис Баррет посмотрела на меня с таким выражением, будто я испортила хорошо приготовленное блюдо, и продолжила рассказывать про кухню.

Мне вдруг стало легче. Я показала Гленну, где в подвале зажигается свет. Он спустился, вернулся с кусочком паутины на рукаве и спросил, можно ли на следующей неделе привести знакомого, который разбирается в фундаментах. Я разрешила. Мы вышли на крыльцо.

Сьюзен осторожно обошла разошедшуюся половицу.

— Давно вы здесь живете?

— Тридцать пять лет.

— Вы, наверное, очень счастливо здесь жили.

Ей хотелось сказать что-нибудь приятное. Я видела это по тому, как она замялась после слова «наверное».

— Мы здесь много прожили, — ответила я. — Если соберетесь садить что-нибудь под окном, сначала уберите старый дерн. Там корни.

Она кивнула с благодарностью. Гленн помог ей сесть в машину, миссис Баррет осталась у калитки, чтобы поговорить со мной о воде в подвале. Она считала, что такие сведения разумнее сообщать по порядку. Я сказала, что теперь они сообщены. Мы обе были недовольны, но прощались вежливо.

После их отъезда я вернулась в кухню. На столе остался темный след от мокрой линейки. Я вытерла его рукавом и только потом заметила полотенце на плече.

— Что скажешь? — спросила Луиза.

— Стол у них длинный.

— Мама.

— Я не знаю. Нормальные люди. Ей нравится дерево.

— Тебе они не понравились?

Я села.

— Понравились. Просто они ходили и разговаривали, как будто мы уже уехали.

Луиза присела рядом.

— Для этого они приехали.

— Знаю.

Она придвинула мою руку к себе, стала снимать с пальца кусочек оконной замазки. Утром мы вставили ее в щели, где старая выкрошилась. Часть застряла у меня под ногтем.

— Я могу позвонить миссис Баррет, — сказала дочь. — Попросить повременить. Квартира на Грантовой никуда не денется. Найдут другого жильца, если что. У нас ты можешь пожить сколько захочешь.

— А Нил?

— Нил переживет. Только не переставляй ему чашки, он пугается.

— Почему я должна переставлять его чашки?

Луиза посмотрела на меня. Я отвела глаза.

— Хорошо, — сказала я. — Чашки трогать не буду.

— И не мой ту с разводами внутри. Он думает, от нее вкуснее кофе.

— Это уже глупость.

— Возможно. У него есть собственные глупости.

Мы помолчали. Луиза оставила в покое мой палец.

— Я хочу продать, — сказала я. — Дом большой. Зимой я пользуюсь двумя комнатами и все равно хожу проверять остальные. Я хочу, чтобы вы были поближе. Это было и до письма.

— Хорошо.

— Но квартиру я посмотрю еще раз. Ту, с балконом. Ты сказала, там темно. А я была только вечером.

— Сходим утром.

— Не обещай, что она мне понравится.

— Я и не обещаю.

К пяти стемнело. Сначала дождь только оставлял точки на подоконнике, потом пошел ровно и густо. На заднем дворе начали оседать мешки с листвой. Мы забыли убрать их под навес. Луиза надела пальто и вышла, я последовала за ней с фонариком. Вдвоем мы перенесли мешки, хотя дочь несколько раз сказала, чтобы я пошла в дом. Мне хотелось доделать начатое. И хотелось постоять рядом с ней под навесом, слушая, как вода барабанит по крыше.

Когда вернулись, со стороны спальни снова застучал подоконник.

Луиза посмотрела вверх.

— Вот это еще надо сказать покупателям.

— Скажу.

Мы позвонили человеку, который чистил водостоки, и договорились на понедельник. Потом я позвонила в топливную контору. Диспетчер узнал голос и начал объяснять, что счет прислали за прошлую поставку. Я сказала, что со счетом все в порядке. Мне нужна еще одна, небольшая.

— Вы ведь велели вычеркнуть вас из маршрута, миссис Морроу.

— Да. Теперь, пожалуйста, впишите обратно.

— На всю зиму?

— Пока на один раз.

Он попросил подождать. Я стояла с трубкой, глядя на Луизу. Дочь вытирала голову кухонным полотенцем. Волосы поднялись над ушами, и она вдруг стала похожа на себя в двенадцать лет, когда возвращалась с катка, потеряв шапку, и долго уверяла, что вышла без нее.

— Суп подогреть? — спросила она.

Я кивнула. Диспетчер вернулся и сказал, что машина будет утром.

Ночью я проснулась от тепла. Луиза добавила на кровать второе одеяло, когда я уже спала. Я высвободила ноги и долго лежала, слушая дом.

Дождь ослаб. Под подоконником капало реже, где-то в стене шуршала мышь. Генри каждый октябрь ставил ловушки и всякий октябрь удивлялся, что мыши опять пришли. Он использовал арахисовое масло, потому что сыр, по его мнению, расходовали впустую. Я всегда старалась подняться раньше него и посмотреть ловушки сама. Убить мышь он соглашался, выбрасывать мертвую не любил.

Я вспомнила ночь, когда мы поссорились из-за этих ловушек. Года за четыре до его смерти. Он положил одну за плитой, а я велела убрать: боялась, что сломается газовая трубка, когда он будет отодвигать плиту обратно. Он сказал, что знает, что делает. Я ответила, что знаю, как он знает. Через несколько минут мы уже кричали друг на друга про вещи, не имевшие отношения к мышам.

Он ушел в гараж. Я стояла посреди кухни и желала, чтобы он оставался там подольше. Помню, что даже обрадовалась холоду: в гараже не было печки, и мне хотелось, чтобы Генри померз.

Потом я стала готовить ужин. Он пришел, молча вымыл руки. Я поставила перед ним тарелку. Он ел, а я продолжала злиться на звук ложки. Мы так и легли, каждый на своем краю кровати.

Утром он убрал ловушку из-за плиты и поставил в кладовке. Я ничего не сказала. Теперь мне хотелось вспомнить, сказала ли хотя бы вечером. Наверное, нет.

В темноте за окном виднелись мокрые ветки. Когда проезжал автомобиль, свет фар проходил по потолку, на секунду цеплял шкаф и исчезал. Генри сердился на эти фары. Я любила смотреть на них, пока не спалось. Мне никогда не приходило в голову сообщить ему об этом.

Я встала, накинула халат и спустилась на кухню. В ящике под полотенцами лежало письмо. На сгибах бумага стала мягкой. Я разгладила ее возле лампы.

Мне снова было больно читать. За эти дни слова не изменились. Генри хотел, чтобы я отпустила его руку. Он устал от меня. Он договорился о комнате.

Я дошла до последнего абзаца. До свитера и швейной машинки. Здесь я всякий раз читала быстрее, торопясь проверить, не появилось ли за подписью продолжения.

Я помнила тот свитер. Коричневый, слишком длинный, с вытянутыми локтями. Он пах фабрикой даже после стирки. Генри его ненавидел, говорил, что в нем похож на старика. Я носила дома, пока совсем не распустились манжеты.

Если бы он меня разбудил, я бы спросила, что случилось. Потом, наверное, сказала бы, что ему пора спать. А может, подвинулась бы на нашей узкой кровати и дала положить голову мне на плечо. Я умела и это. Теперь почему-то приходилось напоминать себе.

Я сидела над листом до тех пор, пока не услышала шаги дочери.

***

Луиза спустилась в носках, прижимая к груди свитер.

— Ты заболела?

— Нет.

— Я увидела свет. Который час?

— Почти три.

Она надела свитер и посмотрела на плиту.

— Чай будешь?

— Буду.

Дочь набрала воду. Подождала, пока кран перестанет брызгать, вытерла стену. Я подвинула письмо подальше от чайника.

Луиза села напротив. Несколько секунд она смотрела на мои руки, потом подняла глаза.

— Ты опять читаешь.

— Да.

— Хочешь, я просто посижу?

Я кивнула.

Она не стала ничего говорить. Сидела, поджав одну ногу, и грела вторую в ладонях. Я хотела велеть ей принести тапочки, но увидела, что она уже устроилась удобно.

— Он ездил туда, — сказала я. — И вернулся домой. Я, наверное, спросила, как прошел день. Он сказал что-нибудь про фабрику. Мы поужинали.

Луиза кивнула, не поднимая глаз.

— Мне все время хочется добраться до того вечера, — продолжила я. — Посмотреть, что у него было с лицом. Спросить, где он был. Я представляю, как сижу здесь, а он входит. Молодой. Ключи кладет на холодильник. И если я сейчас подберу слова, он мне ответит.

— Ты бы тогда поверила?

— Не знаю. Может, стала бы спорить. Доказала бы, что мы никуда не можем ехать. Мать, деньги, ты. У меня всегда хватало причин.

— Причины ведь были.

— Были. Мне тогда все время казалось, что без меня он ничего не решит как следует. Если решит, я же потом буду исправлять. Он мог полдня выбирать сверло и забыть купить хлеб. И я злилась, злилась. Но хлеб покупала. А он еще возмущался, что я не доверяю.

Я посмотрела на дочь.

— Послушай, я опять говорю так, будто он все время что-нибудь забывал. Он меня из больницы забирал, когда мне вырезали аппендикс. Привез домой, сам постирал простыни. Соседка хотела помочь, а он не пустил — сказал, справится. Только сушил их во дворе в ноябре, они заледенели. Занес и стоял в дверях, держал этот белый щит. Я так смеялась, что заболел шов. Он испугался и начал сердиться. Все говорил: «Перестань, тебе нельзя». Я все равно смеялась.

Луиза улыбнулась.

— Я помню простыни. Он прислонил их к ванной.

— Значит, помнишь.

— Конечно.

Чайник начал посвистывать. Она поднялась, выключила газ и достала чашки. Моя с отколотым краем стояла в раковине. Луиза взяла две из еще не закрытой коробки.

— Эти я тебе приготовила, — сказала я.

— Я вижу. Мне можно из нее выпить?

Я засмеялась. Смех получился коротким и тут же кончился, но Луиза тоже улыбнулась.

Она налила чай, села и обхватила чашку ладонями.

— Я не хочу, чтобы ты думала, будто я считаю тебя виноватой, — сказала дочь. — Когда мы говорили про папу и фару… Я потом лежала и думала, что добавила тебе еще и это. Ты тогда пришла ко мне с ужином. Я была тебе ужасно рада. Просто хотела сказать, что он тоже мог быть тяжелым. Ты не одна.

— Не надо распределять поровну.

— Я не распределяю. Я скучаю по нему. По вам обоим, какими вы были, когда я приезжала. Вы всегда начинали спрашивать одновременно, что я ела по дороге, почему Нил не сменит машину, как дела на работе. Я злилась, даже однажды сказала Нилу, что больше не поеду без него. А сейчас готова сидеть весь вечер и отвечать. Пусть спрашивает про машину сколько угодно.

Она вытерла нос рукавом. Я пододвинула ей коробку с бумажными салфетками.

— Мне тоже было с ним хорошо, — сказала я.

Луиза прижала салфетку к глазам и кивнула.

— Мне было хорошо, а ему могло быть плохо. Вот что я никак не могу… — я умолкла, провела пальцем по сгибу листа. — Я хочу снова прочитать и найти там что-нибудь, от чего станет легче. Делаю это уже несколько дней. Все время одна и та же бумага. Даже знаю, где чернила побледнели.

— Может, сегодня хватит?

— Может.

Я не складывала письмо. Луиза пила чай маленькими глотками. Свет лампы ложился ей на лоб, на влажную полоску под глазом. Сходство с Генри то появлялось, то исчезало. Она почесала щеку концом салфетки, и я увидела только дочь — заспанную, продрогшую, которую держала на кухне посреди ночи.

— Ты спрашивала, почему я сразу не позвонила, — сказала я. — Я боялась, что ты его защитишь.

— Я его защищала.

— Да. А потом боялась, что согласишься со мной.

Луиза поставила чашку.

— Мама, я не знаю, почему он остался.

— Я тоже.

Я произнесла это и подождала. Ничего не произошло. Труба за окном продолжала капать, из кладовки опять донесся шорох. Луиза повернула голову на звук.

— Мышь?

— Наверное.

— Поставим завтра ловушку.

— Я поставлю. Ты и так здесь почти все переделала.

— Ручка в ванной теперь работает.

— Да. Спасибо.

Дочь удивленно посмотрела на меня. Я редко благодарила за то, что в семье делалось само собой. Генри тоже редко. В последние месяцы он начал говорить спасибо за каждую чашку воды, и меня это страшно сердило.

За окном ветер встряхнул клен. Несколько листьев ударились в стекло и прилипли к нему. Один, большой, с оборванным краем, медленно сползал вниз. На его месте оставалась прозрачная дорожка, через которую была видна улица. Там светился фонарь, блестела крыша автомобиля Луизы и темнела тыква на чужом крыльце. К утру мальчик, наверное, обнаружит, что дождь залил ее изнутри.

Я посмотрела на письмо. Оно было достаточно старым, чтобы желтый край отличался от белого фарфора. Внизу Генри вывел свою подпись тесно, почти у самого сгиба.