Апокалипсис Демона

Глава 2. Эль и презрение

Сон не шел.

Ксаль лежал на узкой койке в комнате три, закинув руки за голову, и смотрел в темноту. Серебряный медальон холодил грудь, словно кусок льда. Он действительно работал — Ксаль чувствовал это собственной кровью. Та часть его естества, что всегда тлела багровым углем под кожей, сейчас была плотно укутана в кокон фальшивой, искусственной тишины. Если бы он сейчас спустился к магам-целителям Проспекта Тысячи Огней, они бы увидели перед собой обычного, изможденного человека. Уставшего наемника с дурными манерами.

Но медальон не лечил. Он лишь скрывал симптомы. Демоническая сущность внутри ворочалась, злилась на это удушающее серебро и требовала выпустить ее наружу. Она хотела рвать, жечь и пить страх. Вместо этого Ксаль заставил ее жевать тушеную крысятину и слушать, как по каменному подоконнику скребет хвостом какая-то многоножка.

Спускаться вниз, в общий зал «Сломанного Пера», не хотелось. Но желудок сводило от голода, а фляга с водой опустела еще вчера. Кроме того, сидеть в четырех стенах, пропахших плесенью, было невыносимо. Тишина в этой комнате была слишком густой, она давила на виски, заставляя вспоминать пещеру с черепами и пустые белые бельма собственного двойника.

Ксаль спустился по скрипучей лестнице.

Внизу ничего не изменилось, кроме количества пьяных. Гном с опилками в бороде все так же обнимал кружку, но теперь он храпел, и из его рта капала зеленая пена. Люди в ржавых кольчугах проиграли свои кости и теперь мрачно чистили кинжалы, бросая взгляды на единственную девицу облегченного поведения, дремавшую на коленях у одного из изгнанников.

Ксаль занял тот же угол, что и вчера. Он сел спиной к стене, лицом к двери, и жестом подозвал трактирщика.

Граш, хромая сильнее обычного, подошел к его столику. Его лицо-маска из древесных наростов не выражало ничего, но единственный нормальный глаз смотрел с усталой, собачьей тоской. — Снова крыс? — прохрипел полуэльф. — Если это крыса, я хочу, чтобы она умерла от старости, — ответил Ксаль. — И принеси эля. Самого дешевого. Но в чистой кружке. Я плачу.

Граш молча кивнул. Он знал, что спорить бесполезно. Ксаль всегда платил. Он был, пожалуй, единственным клиентом в этом заведении, который платил не только за еду, но и за право сидеть в тишине, не вступая в разговоры.

Эль оказался густым, темным и горьким, с отчетливым привкусом жженых желудей. Ксаль сделал глоток, подержал жидкость во рту, смывая металлический привкус страха, оставшийся после визита к Мраморному, и проглотил. Тепло медленно поползло по пищеводу.

Он сидел так около часа. Он не пил залпом, не требовал добавки. Он просто смотрел в кружку, позволяя дешевому пойлу делать свою работу — притуплять остроту восприятия. Медальон на груди пульсировал в такт его сердцу, и эта пульсация успокаивала. Пока он на месте, он невидимка. Пока он невидимка, он в безопасности.

Дверь трактира с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

В «Сломанное Перо» ввалилась компания. Трое. Высокие, даже в своих потрепанных дорожных плащах сохраняющие ту надменную осанку, которая отличает лордов от простолюдинов. Их волосы были не белоснежными, как у аристократии Проспекта, а цвета старой кости, сальными прядями спадающие на плечи. Кожа, хоть и бледная, имела нездоровый, землистый оттенок — признак дурной крови или долгого пребывания в нижних ярусах города, где магия Древа едва теплится.

Они были пьяны. Не весело, не разухабисто, а тяжело, злобно. Так пьянеют те, кто топит в алкоголе не горе, а собственную ничтожность.

— Граш! — рявкнул один из них, тот, что шел впереди. Его лицо пересекал старый шрам, стянувший уголок рта в вечную кривую ухмылку. — Тащи свое лучшее пойло. Если ты называешь эту мочу, — он пнул ногой бочонок у стойки, — лучшим, то я хочу видеть худшее. Хочу убедиться, что дно вообще существует.

Гном у стойки что-то недовольно пробурчал во сне, но не проснулся. Люди с кинжалами напряглись, их руки замерли на рукоятках. Они знали эту породу. Эльфийская золотая молодежь, спустившаяся в трущобы в поисках «настоящей грязи». Обычно такие вылазки заканчивались сломанными ребрами для местных и скукой для гостей.

Граш молча поплелся к бочкам.

Трое эльфов оглядели зал. Их взгляды скользнули по гному, по людям, по девице, задержались на Ксале и пошли дальше. Но затем главный — тот, со шрамом, которого собутыльники называли Риланом — резко остановил взгляд.

Он прищурился. Сделал шаг в сторону от своих друзей, вглядываясь в полумрак угла. — Постойте, — его голос стал тише, в нем прорезался охотничий азарт. — Я знаю эти глаза.

Ксаль не пошевелился. Он медленно поставил кружку на стол. Его плечи расслабились. Это была старая, знакомая игра. Инстинкт кричал: «Встань. Уйди через черный ход. Сбрось медальон, сожги их и беги». Но разум, холодный и тяжелый, как свинец, приказал: «Сидеть. Ты носишь медальон. Для них ты просто грязный человек. Не давай им повода».

— Клянусь Древом, — Рилан подошел ближе, расталкивая стулья. — Это же та самая дворняжка. С глазами дохлого осьминога.

Двое его спутников оживились. Они переглянулись и двинулись следом, хищно улыбаясь.

— Ты заблудился, мясо? — спросил второй, высокий и тощий, с руками, покрытыми ритуальными порезами. — Проспект в другой стороне. Или ты пришел предложить свои услуги? Говорят, суккубы любят красный цвет. Может, ты ищешь папочку?

Компания за соседним столом — двое изгнанников — синхронно отодвинула свои кружки, освобождая пространство. Они не хотели видеть этого. Вмешательство в развлечения скучающих лордов в Шепчущих Тенях каралось быстро и показательно. Обычно в виде утопления в сточном канале.

Ксаль медленно поднял глаза. Он посмотрел на Рилана. Прямо в его зрачки. Он не пытался давить волей, не пытался использовать свою демоническую ауру — медальон глушил ее. Он просто смотрел. Взглядом человека, который считает мух на стене.

Это взбесило эльфа больше, чем любая дерзость. — Ты оглох, падаль? — Рилан схватил Ксаля за ворот потрепанного плаща и рывком поднял его со стула.

Стул с грохотом опрокинулся. Гном у стойки всхрапнул и затих. Люди с кинжалами сделали вид, что крайне увлечены полировкой лезвий.

Ксаль не сопротивлялся. Он позволил поднять себя в воздух. Его ноги едва касались пола. Он был тяжелее эльфа, плотнее сбит, но перворожденные обладали силой, не соразмерной их изящному телосложению. — Я просто пью, — ровно сказал Ксаль. Его голос прозвучал в наступившей тишине неожиданно громко. — Своим я не мешаю. Тебе тоже не мешаю. Поставь меня на место.

— Своим? — расхохотался третий эльф, коренастый, с перебитым носом. — Ты посмотри на него, Рилан! Он думает, что он «свой»! Он думает, что если наденет человеческие обноски, то вонь Бездны перестанет сочиться из его пор!

Рилан встряхнул Ксаля. — Ты оскорбляешь этот лес одним своим дыханием. Почему Древо до сих пор не выжгло тебя? Где твоя гордость, демон? Почему ты не сдох в канаве, как положено ублюдкам?

Ксаль медленно поднял руку. Не к мечу. Он просто положил ладонь на запястье Рилана, которое сжимало его ворот. Хватка эльфа была крепкой, пальцы впивались в ключицу. — У меня был тяжелый день, — тихо, почти ласково произнес Ксаль. — Я очень устал. Если ты не отпустишь меня сейчас, я тоже устану от тебя. А когда я устаю, я становлюсь неловким. Могу случайно сломать тебе руку. Или проткнуть чем-нибудь. Это испортит твой прекрасный плащ. Иди к своим друзьям. Пейте. Смейтесь. Делайте вид, что вы все еще хозяева этого мира. Но не трогай меня.

Угроза, лишенная крика, лишенная ярости, прозвучала страшнее любого рыка. Рилан на секунду опешил. Он ожидал страха. Ожидал ответной злобы, которую можно было бы поджечь до пожара. Но в глазах Ксаля была лишь пустота. Пустота глубокого колодца, на дне которого спит нечто древнее и голодное.

— Он угрожает мне, — прошипел Рилан, обращаясь к своим. Его лицо налилось дурной кровью. — Эта грязь смеет мне угрожать! — Он просто пугает, — отмахнулся тощий. — Смотри, у него даже руки трясутся. От страха.

Рилан зарычал. Он отпустил ворот Ксаля и замахнулся. Удар был быстрым, отработанным — костяшками пальцев по виску, чтобы оглушить, унизить, заставить захлебнуться собственной кровью.

Ксаль не стал блокировать. Он качнулся в сторону, пропуская удар в дюйме от своего лица. Движение было плавным, текучим, почти танцевальным. Он даже не сбил дыхание.

Это взорвало Рилана. — Держите его! — рявкнул он.

Тощий и Коренастый бросились вперед.

Ксаль вздохнул. Он шагнул в сторону, уходя с линии атаки, и резко ударил локтем назад. Удар пришелся Коренастому точно в солнечное сплетение. Тот не успел даже вскрикнуть — воздух выбило из его легких, и он сложился пополам, рухнув на грязный пол и увлекая за собой соседний стол.

Тощий попытался зайти сбоку, занося кинжал. Ксаль не стал выхватывать свой меч. Меч — это убийство. А убийство в Шепчущих Тенях без разрешения местных заправил означало, что следующей ночью тебя найдут в реке с ногами, залитыми свинцом.

Ксаль перехватил руку Тощего, когда тот нанес колющий удар. Он не стал блокировать лезвие — он просто повернул кисть эльфа, используя его же инерцию. Кинжал вошел в деревянную столешницу по самую рукоять. Прежде чем Тощий успел понять, что произошло, Ксаль ударил его основанием ладони в нос. Хрустнуло. Эльф отлетел назад, зажимая лицо, из которого хлынула серебристая, светящаяся в полумраке кровь.

В зале повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Коренастого и скулежом Тощего.

Рилан остался один. Он стоял в пяти шагах от Ксаля, его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на то, как легко, почти играючи, этот «грязнокровка» расправился с двумя его спутниками. — Ты… ты заплатишь за это, — выдохнул Рилан, его рука метнулась к поясу, где висел тонкий, изогнутый клинок из эльфийской стали. — Я вырежу твои глаза и скормлю их воронам.

Ксаль медленно повернулся к нему. Он стоял расслабленно, руки опущены. Он не принимал боевую стойку. Он просто ждал.

В этот момент скрипнула дверь, ведущая на лестницу.

На верхней ступени стояла она.

Свет от магической мухи на потолке упал на ее лицо, и зал, казалось, на мгновение перестал вонять.

Ее звали Селария. Ксаль видел ее вчера. Она сидела в самом дальнем углу, одна, и пила воду. Она не была похожа на завсегдатаев «Сломанного Пера». Ее волосы, цвета расплавленной меди, были заплетены в тугую, строгую косу, но несколько прядей выбились и прилипли к бледному лбу. На ней было платье из темно-зеленого сукна — простого, но сшитого по фигуре так, как умеют только портные из Верхнего Города. Платье было потертым на локтях, а подол покрывала дорожная пыль. Аристократка, у которой закончились деньги, но не закончилось воспитание.

Сейчас ее глаза — огромные, цвета старого янтаря, в котором застыла вековая тоска — горели ледяным огнем.

— Хватит, — ее голос прозвучал негромко, но он разрезал тишину трактира, как стекло.

Рилан замер с занесенным клинком. Он медленно повернул голову к ней. — Селария? — в его голосе промелькнуло удивление, сменившееся гадкой усмешкой. — А, защитница убогих. Пришел твой час, пташка. Иди сюда, я научу тебя, как правильно ублажать низшие расы.

Селария не удостоила его ответом. Она начала спускаться по лестнице. Ее шаги были твердыми, деревянными. Она не смотрела на Рилана. Она смотрела на Ксаля.

Ее взгляд прошел сквозь него, оценивая, сканируя. Она видела не его красные глаза — она видела то, как он двигался. Экономность жестов. Отсутствие лишних движений. То, как он дышал. Она видела солдата. Убийцу. Профессионала, который только что пощадил троих идиотов, хотя мог превратить их в анатомические пособия за три удара сердца.

Она подошла к столику Ксаля. Не к нему самому, а к опрокинутому стулу. Она подняла его, смахнула невидимую пыль и поставила ровно. Затем она села. Достала из складок платья свою кружку — простую, глиняную — и сделала глоток воды.

— Сядь, — бросила она Ксалю, не поворачивая головы. — Твой эль, наверное, уже согрелся.

Ксаль моргнул. Он посмотрел на Рилана. Тот стоял с открытым ртом, его клинок медленно опускался. Он смотрел на Селарию так, словно она выросла второй головой. — Ты… ты защищаешь это? — прошипел Рилан. — Эту тьму? Он же демонов выкормыш! Его мать должна была вырвать его из чрева зубами!

Селария медленно повернула голову. Она посмотрела на Рилана. В ее янтарных глазах не было страха. Только бесконечное, всепоглощающее презрение. — Я защищаю тишину, Рилан, — произнесла она. — А ты ее нарушаешь. Ты и твои пустые дружки. Вы спустились сюда не за грязью. Вы спустились сюда, потому что на Проспекте ваши отцы перестали давать вам деньги на опиум, а шлюхи смеются над вашими гнилыми зубами. Вы ищете того, кто слабее, чтобы почувствовать себя живыми.

Она перевела взгляд на Тощего, который все еще сидел на полу, зажимая разбитый нос. — Посмотри на него. Посмотри на свои руки. Вы принесли сюда свою скуку, как другие приносят чуму. Вы позорите наш род.

— Наш род? — Рилан дернулся, его лицо исказилось. — Ты — дочь банкрота, Селария! Твои земли отобрали за долги! Ты живешь в клоповнике на окраине! Ты никто, чтобы читать мне мораль! А это… — он ткнул клинком в сторону Ксаля. — Это ошибка природы! Его нужно сжечь!

— Если бы природа хотела его сжечь, она бы это сделала, — Селария сделала еще один глоток воды. — Она сделала его таким. Значит, он зачем-то нужен. В отличие от тебя. Ты бесполезен, Рилан. Ты пуст. И твоя сталь пуста. Опусти ее, пока я не приказала Грашу вылить тебе на голову котел кипятка.

Рилан задохнулся от ярости. Его лицо пошло пятнами. Он был пьян, унижен перед своими прихлебателями и, что самое страшное, публично растоптан женщиной, которую он когда-то, возможно, считал ровней. — Ты смеешь… — начал он, делая шаг к ней. — Ты смеешь мне указывать, падаль?

Ксаль вздохнул.

Это был вздох человека, который очень хочет спать, но понимает, что перед этим придется поработать.

Он обошел стол и встал между Риланом и Селарией.

Рилан замер. Он смотрел на широкую спину Ксаля, на его плечи, перекрывшие весь проход. — Отойди, — процедил эльф. — Это не твое дело, мясо. Женщина забыла свое место. — Твое место — в сточной канаве, — ровно ответил Ксаль, не оборачиваясь. — Иди туда. Твои друзья проводят.

Он протянул руку назад, не глядя. Селария, помедлив секунду, вложила в его ладонь свою глиняную кружку. Ксаль поставил ее на уцелевший край стола.

— Я не хочу тебя убивать, — сказал Ксаль Рилану. — Я не хочу пачкать этот и без того грязный пол твоей кровью. Уходи. Это последний раз, когда я говорю вежливо.

Рилан посмотрел на своих спутников. Коренастый все еще пытался вдохнуть. Тощий размазывал светящуюся кровь по лицу, его глаза были полны слез и ненависти. Численное превосходство таяло.

— Мы еще встретимся, — прошипел Рилан, пятясь к двери. — Твоя защита, сучка, не вечна. А твое мясо, демон, отлично горит.

Он развернулся и толкнул дверь плечом. Его дружки, пошатываясь, побрели следом. Коренастый бросил на Ксаля полный бессильной злобы взгляд.

Дверь захлопнулась. В трактире снова стало слышно, как храпит гном и как капает вода из прохудившейся бочки.

Ксаль стоял посреди зала, тяжело дыша. Не от усталости. От адреналина. Медальон на груди раскалился — он сдерживал рвущуюся наружу ярость, и теперь эта ярость требовала выхода. Руки подрагивали.

Он медленно повернулся. Селария сидела за столом, сложив руки на коленях. Она смотрела на него. В ее взгляде не было благодарности. Было любопытство. Как смотрит ученый на редкое насекомое, которое только что ужалило его в палец, но оказалось слишком красивым, чтобы его давить.

— Садись, — повторила она. На этот раз это был не приказ. Предложение.

Ксаль посмотрел на опрокинутый стул, на разбитый нос Тощего, на Коренастого, лежащего в собственной блевотине. Он посмотрел на свои руки. На свои красные глаза, которые сейчас, должно быть, светились в полумраке, как угли.

Он медленно подошел к столу. Поднял свой стул, сел. Взял свою кружку с элем. Руки все еще дрожали. Он сделал большой глоток. Горький вкус показался ему сейчас слаще меда.

— Зачем? — спросил он. Его голос был хриплым.

— Мне было скучно, — просто ответила Селария. — А ты… ты не такой, как они.

— Я убил бы их, — сказал Ксаль. — Если бы не медальон. Если бы не твой хозяин с его Осколком, я бы выжег им глаза прямо здесь. И тебе бы тоже досталось, за компанию. Я не герой. Я даже не хороший человек.

— Я заметила, — она слабо улыбнулась уголком губ. — Ты двигаешься как тень, Ксаль. Как нечто, что не должно существовать при солнечном свете. Но ты не ударил первым.

— Я устал, — признался он, глядя в кружку. — Я смертельно устал от того, что каждый встречный считает своим долгом плюнуть мне в лицо, чтобы проверить, не растворюсь ли я. Я просто хотел выпить свой эль.

— В Шепчущих Тенях эль пьют только для того, чтобы забыться, — она кивнула на гнома. — Или для того, чтобы набраться смелости перед тем, как зарезать соседа. Ты пил, чтобы успокоиться.

Она протянула руку и взяла свою кружку с водой. Ее пальцы были длинными, тонкими, но на подушечках виднелись мозоли от тетивы лука. — Они идиоты, — сказала она тише. — Золотая молодежь. Их отцы — капитаны Стражи Древа, хранители порталов. Но сами они — пустота. Они ненавидят таких, как ты, потому что вы — напоминание о том, что мир больше, чем их золотые клетки. Вы — хаос. А они боятся хаоса до мокрых штанов.

— А ты? — спросил Ксаль. — Ты не боишься? Ты села за стол с демоном.

— Я сидела за столом с человеком, который только что раскидал троих вооруженных перворожденных, не доставая меча, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Я не знаю, кто ты, Ксаль. И мне плевать, какая кровь течет в твоих жилах. Я знаю, кто ты есть. Ты — клинок, который забыли в ножнах.

Она сделала глоток. — Меня зовут Селария ди Тейн. Мой род действительно потерял земли. Мой отец проиграл их в карты, а потом проиграл и себя. Я живу в двух комнатах над лавкой торговца рыбой. Я вышиваю рубашки для богатых дам, которые смеются мне в лицо. Я прихожу сюда каждый вечер, потому что здесь… здесь честно. Здесь пахнет грязью, а не розовой водой, за которой не чувствуешь запаха гниения.

Ксаль слушал. Он смотрел на эту женщину, на ее гордую осанку посреди разрухи, на ее янтарные глаза, в которых стояла такая же усталость, как и в его собственных. Она была такой же изгнанницей, как и он. Только ее изгнали не за цвет глаз, а за пустоту в кошельке.

— Ты искала защиты? — спросил он. — Думала, что я стану твоим телохранителем? У меня нет на это времени. Через три дня я, скорее всего, буду кормить червей. Или того хуже.

— Я искала того, кто не побоится, — она наклонилась чуть ближе через стол. — Того, кто не упадет на колени, когда Древо содрогнется. Я видела, как ты смотрел на Рилана. Ты не видел в нем эльфа. Ты видел просто препятствие.

Внезапно она замолчала. Ее взгляд метнулся к его груди. — Что это? — ее голос стал напряженным. — Под рубашкой. Оно… пульсирует. Как сердце.

Ксаль инстинктивно прижал руку к груди, закрывая медальон. — Ничего. Амулет. От лихорадки.

Селария прищурилась. Она была слишком умна, чтобы поверить в эту ложь. Амулет, пульсирующий в такт с демонической сущностью, пульсирующий так, что это видно со стороны? — У тебя лихорадка, которая пахнет озоном и старой кровью? — тихо спросила она. — Интересно.

Она не стала настаивать. Она поняла, что коснулась границы, за которую ее не пустят. — Меня выгнали из дома сегодня утром, — внезапно сменила она тему, ее голос снова стал ровным и чуть насмешливым. — Хозяйка комнаты сказала, что мои вышивки слишком грустные для этого мира. Слишком много черного шелка. Сказала, что от них у крыс выпадают зубы.

Ксаль фыркнул. Впервые за этот вечер в его красных глазах промелькнуло что-то похожее на веселье. — Крысам полезно. Меньше будут грызть фундамент.

— Вот и я так думаю, — она улыбнулась чуть шире. — Поэтому я спустилась сюда. Выпить воды и посмотреть на мир без прикрас.

Она допила воду. Поставила кружку. — Спасибо, — сказала она, поднимаясь. — За то, что не стал устраивать резню. Трупы привлекают стражу, а у меня нет денег на взятку.

Она достала из кармана платья несколько медных монет, положила их на стол — плату за воду и за разбитую в ходе спора мебель — и направилась к лестнице.

— Эй, — окликнул ее Ксаль.

Селария остановилась, держась за перила. — Что?

— Твой нос, — Ксаль кивнул в сторону двери. — Когда Рилан говорил про «отца-банкрота». Ты побледнела так, что стала похожа на статую. Но когда он назвал меня «ошибкой природы», ты даже не моргнула.

Селария долго смотрела на него. В ее янтарных глазах мелькнула боль, но она тут же скрыла ее за маской иронии. — Потому что «ошибка природы» — это просто слова, Ксаль. Пустой звук. А «отец-банкрот» — это когда тебе не на что купить хлеба. Слова не убивают. Голод — убивает.

Она развернулась и начала подниматься по лестнице. Ее шаги стихли на втором этаже.

Ксаль остался один. Он сидел в разгромленном зале «Сломанного Пера». Гном продолжал храпеть. Люди с кинжалами теперь смотрели на него с суеверным ужасом. Трактирщик Граш медленно, стараясь не шуметь, вытирал стойку, боясь поднять глаза.

Ксаль взял свою кружку. Эль действительно стал теплым и выдохшимся. Он сделал глоток. Город, который его ненавидел, только что показал ему свое второе лицо. Лицо, состоящее из янтарных глаз и гордости, которую не смогли сломить даже нищета и унижение. Ксаль посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали. Три дня.

Он подумал о Пожирателе Корней. О Мраморном эльфе. О светящихся черепах. А потом он подумал о том, что завтра утром, возможно, стоит пройтись мимо лавки торговца рыбой. Просто чтобы посмотреть, как вышивают черным шелком.

Он допил эль, встал, подошел к стойке и бросил на нее серебряную монету. — Граш, — сказал он тихо. — Если эти трое вернутся — а они вернутся, они слишком глупы, чтобы усвоить урок — скажи им, что я съел их матерей. И сожрал их души на десерт.

Граш сглотнул и часто закивал, смахивая монету в карман фартука быстрее, чем позволяли приличия. Ксаль поднялся в свою комнату. Запер дверь на засов. Подошел к окну, которого не было, и прислонился лбом к холодному, влажному камню. Он простоял так долго, вслушиваясь в песню города. Теперь в ней, среди фальшивых нот, он слышал что-то еще. Что-то живое.

Он сел на койку, достал из-под матраса потрепанную колоду карт.

— Ну что, — прошептал он в темноту, тасуя карты. — Похоже, у меня появился первый союзник.

Карты ложились на колени. Старая, засаленная Дурак. Повешенный. И Башня, перечеркнутая трещиной. Ксаль собрал карты. Усмехнулся своим красным глазам в темноте. Завтра будет интересный день.

Глава 3. Иллирия и огонь

Утро в Шепчущих Тенях пахло не росой и не озоном, как на Проспекте Тысячи Огней. Оно пахло вчерашней блевотиной, мокрым камнем и отчаянием.

Ксаль проснулся от того, что его демоническая кровь требовала движения. Серебряный медальон холодил кожу, но под ним, словно зверь в тесной клетке, ворочалась его истинная сущность. Три дня. Мраморный дал ему три дня до прихода Пожирателя, и Ксаль понимал, что просто сидеть в вонючей комнате — это лучший способ сойти с ума. Или позволить демону внутри сожрать его изнутри.

Он умылся ледяной водой из медной плошки, смывая остатки сна и вкус дешевого эля. Надел плащ, проверил, легко ли меч выходит из ножен, и спустился вниз.

Трактир «Сломанное Перо» в утренние часы выглядел еще более жалко, чем ночью. Солнечный свет, пробивающийся сквозь грязные окна, безжалостно высвечивал каждую трещину в полу, каждую жирную муху на столе и истинный цвет «тушеного мяса», которое Граш сейчас скармливал одинокому гному.

Ксаль бросил на стойку медяк. — Воды. И хлеба. Настоящего, если он у тебя есть.

Граш, протирая кружку грязной тряпкой, которая, кажется, только размазывала грязь, кивнул. — Есть лепешки. Вчерашние. Твердые, как совесть ростовщика. Будешь? — Давай.

Ксаль сел за тот же стол в углу. Он разломил сухую лепешку, макнул ее в кружку с водой и начал медленно жевать, глядя на дверь. Он думал о Селарии. О ее янтарных глазах и мозолях на пальцах. Мысль о ней была странной, колючей. Она не вызывала похоти или желания защитить — он давно забыл, как это делается. Она вызывала… диссонанс. Она была эльфом, перворожденной, существом, которое по всем законам мироздания должно было плевать на него с высоты своих хрустальных шпилей. А вместо этого она сидела в грязи и смотрела на него без страха.