Апокалипсис Демона

— Они забирают объем, — глухо сказал Ксаль. — Разлом высасывает пространство. Тени — это пустота. А Пожиратель питается пустотой.

Улицы внизу, которые еще утром были полны паники, теперь погрузились в жуткую, ватную тишину. Эльфы выходили из своих домов — каменных бараков Шепчущих Теней и хрустальных дворцов Проспекта. Они выходили, смотрели на багровое небо, на светящийся пепел, на извивающиеся тени. И стояли. Они не кричали. Не плакали. Они просто стояли, запрокинув головы, и их идеальные, бессмертные лица ничего не выражали. Это было лицо расы, столкнувшейся с концом времен, для которого у них не было ни песен, ни заклинаний.

— Нам нужно наверх, — сказал Ксаль. — На самую высокую точку. К Корням Мира. Мраморный сказал, что Осколок там. И там же будет центр разлома.

— Ты сошел с ума? — Селария повернулась к нему. Ее лицо было бледным, но глаза горели решимостью. — Туда сейчас движется вся Стража. Там будут Высшие Маги. Если ты покажешь им свою истинную силу, они насадят тебя на копье быстрее, чем ты успеешь произнести слово «демон».

— У меня нет выбора, — Ксаль подошел к столу, взял бутыль с вином и сделал долгий глоток. — Я должен найти Осколок до того, как Пожиратель поглотит его. Если Осколок упадет в Бездну, ваш город станет просто дырой в карте. Якоря не станет, и весь Аэль’Тириэн провалится в мою Скверну. Навсегда.

— И что тогда? — спросила Селария. — Что будет с нами? — Вы станете мной, — просто ответил Ксаль. — Демонами. Уродами. Тем, на кого показывают пальцем в других мирах. Вы будете жить вечно, но эта вечность будет состоять из голода и боли. Ваша магия обернется против вас. Ваши дети будут рождаться с лишними глазами и жаждой плоти. Это не смерть, Селария. Это порча.

Селария смотрела на него долго. Затем она подошла к занавеске. — Иллирия. Собери самое ценное. То, что сможешь унести в руках. — Мы уходим? — пискнула девочка, выглядывая. — Мы идем спасать мир, — отрезала Селария. — Одевайся теплее. На Корнях всегда сквозит.

Иллирия, привыкшая к странностям сестры, молча полезла в сундук.

Селария подошла к своему сундучку. Достала оттуда длинный сверток промасленной ткани. Развернула. Внутри оказался лук. Не изящный, резной эльфийский лук из лунного дерева, а тяжелый, композитный лук из рога и ясеня, с тетивой из стального троса. Оружие войны, а не охоты. Рядом лежал колчан, полный черных стрел с белым оперением.

— Я не брала его в руки пять лет, — сказала она, проверяя натяжение тетивы. — С тех пор, как отец проиграл наши земли. Но руки помнят. — Ты умеешь стрелять? — Ксаль приподнял бровь. — Я думал, аристократки вышивают и умирают от скуки. — Я умею убивать, Ксаль, — она закинула колчан за спину. — Когда твой отец проигрывает тебя в карты вместе с мебелью, быстро учишься отличать острие кинжала от рукояти. Я пойду с тобой.

— Исключено, — Ксаль покачал головой. — Там будет мясорубка. Я не могу гарантировать, что вытащу тебя оттуда. И я не могу гарантировать, что не сорвусь. Если я сниму медальон, чтобы использовать силу, я могу случайно сжечь тебя. Или твою сестру.

— Ты не сожжешь, — Селария посмотрела ему прямо в глаза. — Ты вынес Иллирию из огня. Ты мог бросить ее и уйти. Ты этого не сделал. Я ставлю на то, что ты не бросишь и нас. К тому же, — она криво усмехнулась, — кто-то должен будет прикрывать твою спину, пока ты будешь играть в героя с Осколком. Ты слишком громкий. А я умею ходить тихо.

Ксаль смотрел на нее. На женщину в потертом платье, с тяжелым боевым луком в руках, которая только что подписала себе смертный приговор, даже не спросив его разрешения. В ее упрямстве было что-то пугающе знакомое. Такая же выжженная земля внутри, как и у него. Только ее выжгло предательство близкого, а его — рождение.

— Ты идиотка, — сказал он, но в его голосе не было злости. — Мы все тут не блещем умом, — парировала она. — Собирайся. Илли, ты остаешься здесь. Запрись. Если через час мы не вернемся, бери серебро, что я спрятала под половицей, и беги к тетке в Нижний Порт. Поняла?

Иллирия кивнула, ее губы дрожали. Она подбежала к Ксалю и внезапно, привстав на цыпочки, поцеловала его в обгоревшую, покрытую мазью щеку. — Не умирай, ворон, — прошептала она.

Ксаль замер. Тепло ее сухих губ на обожженной коже было самым странным ощущением в его долгой, уродливой жизни. Он неуклюже, словно разучившись, положил тяжелую ладонь ей на голову, взъерошив медовые волосы. — Я постараюсь, пташка.

Они вышли в город через час.

Аэль’Тириэн изменился до неузнаваемости. Багровая мгла сгустилась, превратив день в сумерки. Светящийся пепел падал так густо, что хрустело под ногами, как снег в лютую зиму. Но этот «снег» был радиоактивно-зеленым.

Улицы были завалены брошенными вещами. Эльфы бежали из нижних кварталов в Верхний Город, надеясь, что магия Древа там сильнее. Они тащили сундуки, картины, фамильные доспехи. Это была жалкая, абсурдная процессия обреченных, спасающих свой скраб на тонущем корабле.

Ксаль и Селария шли против течения. Они шли вниз, к основанию города, к Корням Мира.

Чем ближе они подходили к фундаменту Аэль’Тириэна, тем сильнее менялась физика. Воздух стал густым, тягучим, как патока. Каждый шаг давался с трудом, словно они брели по дну реки. Гравитация плавала — иногда Селария внезапно становилась почти невесомой и едва не взлетала, а в следующую секунду ее прижимало к земле так, что трещали колени.

— Мы близко, — прохрипел Ксаль. Его красные глаза в зеленом полумраке светились, как два фонаря. — Искажение пространства. Пожиратель жрет фундамент.

Запах серы и гнили стал невыносимым. Теперь к нему примешивался запах озона, настолько резкий, что он обжигал слизистую носа.

Они вышли на Площадь Корней.

Обычно это было место тихой, мрачной красоты. Огромные, узловатые корни Великого Древа, толщиной с крепостную стену, уходили здесь прямо в скальное основание континента, исчезая в глубокой, вечно темной пропасти. Корни пульсировали мягким золотым светом, перекачивая магию из недр земли в шпили города.

Сейчас Площадь превратилась в филиал Бездны.

Корни больше не светились золотом. Они стали черными, обугленными. По их поверхности пробегали лиловые разряды молний, которые не трещали, а шипели, растворяя камень. Сама пропасть под ними исчезла. Там, где должна была быть пустота, теперь висел… пузырь.

Огромный, переливающийся всеми оттенками фиолетового и гнойно-зеленого, пузырь реальности. Поверхность его кипела, шла волнами. И из этого пузыря, прямо в корни Древа, били сгустки чистой тьмы. Они не были материальными. Это были сгустки абсолютного небытия, и там, где они касались черного корня, тот просто… переставал существовать. Не сгорал, не ломался. Исчезал, оставляя после себя рваные края пространства, в которых виднелись другие миры — красные небеса, текучие реки лавы и силуэты чего-то невообразимого, скользящего на фоне звезд.

— Святые Древние, — выдохнула Селария, опуская лук. — Оно… оно ест само мироздание.

— Оно прокладывает путь, — голос Ксаля звучал глухо, он с трудом выдавливал слова из пересохшего горла. Его демоническая сущность билась в агонии. Это была его родная Скверна, но она была вывернута наизнанку. Она пахла домом, но домом, в котором поселился неизлечимый мор. — Пожиратель не просто жрет. Он использует энергию Скверны, чтобы растворить якорь вашего Древа. Как кислота растворяет металл. Как только корень лопнет, пузырь лопнет следом. И весь ваш Аэль’Тириэн хлынет в эту рану.

Вокруг Площади Корней кипел бой.

Эльфийская Стража, закованная в сияющие доспехи, пыталась сдержать натиск… чего-то. Из пузыря вываливались твари. Они не имели постоянной формы. То это были пауки из застывшего стекла, то потоки ртути с человеческими лицами, то просто куски шевелящейся, гниющей плоти.

А над всем этим, стоя прямо на краю пузыря, возвышалась фигура.

Пожиратель Корней.

Он изменился с момента их встречи в трактире. Его костяные доспехи теперь были покрыты пульсирующими венами. Его волосы-обсидиан превратились в клубок шипящих змей тьмы. Но страшнее всего было его лицо. Он снял серебряную повязку с глаз.

У него не было глаз. В провалах его черепа вращалась сама Бездна, и из этих провалов на поле боя лился поток такого абсолютного, концентрированного ужаса, что эльфы-заступники, попадавшие под этот взгляд, бросали оружие и начинали выцарапывать себе глаза, воя, как раненые звери.

— Вот и он, — спокойно сказал Ксаль. — Ждет. Он знает, что я приду. Он чует медальон.

— Он нас убьет, — прошептала Селария. Ее лицо было белым, как мел, но руки, держащие лук, не дрожали. Она достала из колчана стрелу. Наконечник из черного обсидиана казался куском замерзшей ночи.

— Не сегодня, — Ксаль шагнул вперед. Он остановился в десяти шагах от края кипящего пузыря. — Эй, Красавчик! — крикнул он, сложив руки рупором. — Я пришел за долгом! Ты забыл свой Осколок в моей сумке!

Пожиратель медленно повернул свою жуткую голову. Вращение Бездны в его глазницах на секунду замедлилось, сфокусировавшись на Ксалю.

И Ксаль почувствовал удар.

Это не была ментальная атака. Это было давление отсутствия. Пожиратель давил на саму его душу, пытаясь вырвать ее из тела, чтобы заполнить пустоту внутри себя. Легкие Ксаля отказались работать. Сердце пропустило удар. Кровь в венах стала густой и холодной. Демон внутри него заскулил, впервые в жизни испытывая настоящий, животный ужас перед тем, кто сильнее.

Ксаль упал на одно колено, уперев руку в землю. Серебро медальона раскалилось добела, выжигая узор на коже груди, удерживая его душу на месте.

— Неплохо, — прохрипел Ксаль. — Но я завтракал и покрепче.

Он поднял голову. Его красные глаза вспыхнули так ярко, что на мгновение пересилили свет Бездны.

Ксаль сорвал медальон. Раздался звук — тихий, хрустальный звон, который услышали все на площади. Звук лопнувшей струны мироздания. Кокон фальшивой человечности разлетелся вдребезки. Воздух над Площадью Корней вспыхнул багровым пламенем. Демоническая аура Ксаля вырвалась на свободу, ударив во все стороны, как волна от взрыва. Она была горячей, злой и голодной.

Эльфы-Стражи, находившиеся рядом, вспыхнули и рассыпались пеплом, даже не успев вскрикнуть. Их магия, их доспехи, их плоть — все обратилось в ничто, соприкоснувшись с чистой, необузданной Хаотической сущностью.

Селария, стоявшая чуть дальше, зашипела от боли, но устояла, прикрыв лицо локтем. Ее волосы взметнулись вверх, подчиняясь антигравитации демонического поля. Ксаль поднялся с колена.

Он больше не выглядел как человек. Его силуэт исказился, стал выше, массивнее. Кожа на руках пошла трещинами, из которых сочился тусклый багровый свет. Его тень на земле больше не принадлежала ему — она отделилась, встала на дыбы и зашипела, обнажая тысячи мелких зубов.

— Ты пахнешь страхом, — пророкотал Ксаль. Его голос теперь звучал как хор из тысячи голосов, наложенных друг на друга. — Ты пахнешь пустотой. А я пахну болью.

Пожиратель Корней улыбнулся. Впервые за все время. Его рот разорвался до ушей, обнажая ряды игольчатых зубов. «Наконец-то, — прозвучало в голове у Ксаля. Голос Пожирателя был голосом самой энтропии. — Я устал ждать закуску».

Пожиратель взмахнул рукой. Из пузыря реальности вырвался сгусток абсолютной тьмы. Он летел прямо в Ксаля.

Ксаль не стал уклоняться. Он шагнул навстречу. Он открыл рот и вдохнул.

Сгусток тьмы, способный аннигилировать гору, втянулся в его легкие, как дым от сигареты. Ксаль выдохнул через ноздри две струи багрового пламени.

— Вкусно, — прорычал он. — Но мало.

Селария смотрела на это, забыв, как дышать. Перед ней стоял не демон. Перед ней стояла первобытная катастрофа, заключенная в гуманоидную форму. И этот монстр только что спас ей жизнь, спалив на подлете еще один сгусток тьмы, направленный в нее.

Она тряхнула головой, сбрасывая оцепенение. Она пришла сюда не для того, чтобы смотреть. Она подняла лук.

Пока два воплощения Бездны — голодное и контролирующее — готовились разорвать друг друга на куски, Селария ди Тейн наложила на тетиву стрелу с наконечником из обсидиана, прошептала древнее, забытое эльфийское проклятие крови и натянула тетиву до самого уха. Она целилась не в Пожирателя.

Она целилась в пульсирующую вену на его плече, которая соединяла костяной доспех с телом. Она целилась в единственное место, которое выглядело… уязвимым. Небо над Аэль’Тириэном окончательно треснуло. И из трещины пошел дождь из светящихся зеленых черепов.