Я женился
— Как это? — опешил Артём.
— Феномéн, — четко произнесла она, делая ударение на последний слог. — Ты говоришь фенóмен. Это выдает в тебе человека, который читал книги только в кратком содержании. Далее. Афёра. Ты ставишь ударение на первый слог. Это уровень кассира в «Пятерочке». Экипирóвка. Мусоропровóд. Господи, список бесконечен. Мне больно слушать твою речь. Каждый раз, когда ты открываешь рот, мне кажется, что кто-то царапает стекло вилкой.
Артём открыл рот, чтобы возразить, сказать, что язык живет и меняется, что Розенталь мертв, что главное — смысл, но вовремя заметил опасный блеск в ее глазах и захлопнул челюсти. Зубы клацнули слишком громко. — Вот, — удовлетворенно кивнула Настя. — Даже зубы у тебя смыкаются с лязгом. Как капкан. Никакой грации. Пластика медведя.
Она принялась расчесывать свои идеальные волосы. Сто раз. Ритуал. Сто один. Движение кисти было гипнотическим. — И давай сразу договоримся о храпе, — продолжила она, глядя на свое отражение в зеркале шкафа. — Ты храпел всю ночь. Басом. С присвистом. Окна дрожали. Я не сомкнула глаз.
— Я не храплю, — растерянно пробормотал Артём. Он знал это наверняка. В армии его дразнили «тихушником» именно потому, что ночью от него не было слышно ни звука, кроме редкого сопения. — Насть, я физически не умею храпеть. У меня перегородка ровная, ЛОР говорил…
— Мне плевать, что говорил твой районный ЛОР, — она бросила расческу на кровать. — Я говорю тебе факт: ты храпел. Это мешало моему сну. Если ты будешь отрицать очевидное, наш брак закончится быстрее, чем остынет мой латте. Понял? Храпел. Сегодня же обратись к сомнологу. Или купи клипсу в нос. Выглядишь с ней идиотом, но хоть звуки прекратятся.
Это было абсурдно. Логика ломалась, крошилась, как сухое печенье. Он хотел указать на противоречие: сначала она выгнала его спать на диван, потому что он портил ей эстетику вида, а теперь жалуется, что не слышала его храпа, которого не было. Но любая попытка выстроить причинно-следственную связь разбивалась о стену ее уверенности. Для Насти объективная реальность была тем, что она озвучивала вслух.
— Собирайся, — смягчилась она, видимо, посчитав воспитательную беседу оконченной. — Через десять минут спускаемся. Брюки погладь. Нет, лучше надень другие, те, серые. К ним идет синий галстук. Узел сделай полувиндзор. Полный виндзор съест шею, а у тебя и так кадык торчит, как топор из бревна. И ради бога, когда будешь намазывать масло на круассан, делай это от себя, а не к себе. И локти. Прижми локти к телу. Ты занимаешь слишком много пространства.
Она вышла из спальни, оставив после себя запах фиалок и разрушенную психику мужа.
Артём остался стоять посреди комнаты. Его трясло. Мелкой, противной дрожью. Он подошел к окну, выходящему на задний двор усадьбы. Там, вдали от парадных клумб и фонтанов, начинался настоящий лес. Старый, густой, дикий. Между домом и лесополосой располагалась хозяйственная зона: площадка для барбекю, корт (заросший, им явно никто не пользовался) и аккуратная поленница березовых дров под навесом. Рядом стояла деревянная колода, в центре которой торчал массивный колун.
Взгляд Артёма прилип к этому инструменту. Стальной клин на длинном деревянном черенке. Простой, тяжелый, абсолютно понятный.
Внутри него поднималось нечто новое. Оно зародилось вчера, с оторванной пуговицей, окрепло сегодня утром на словах «биологический мусор» и «дешевая валюта». Это не была злость. Злость — эмоция бурная, громкая, требующая выхода в крике. То, что чувствовал Артём, было холодным, тяжелым, как ртуть, металлом. Это была кристаллизованная ненависть. Осознание того, что человек, которому он доверил свое тело, свой быт и свое будущее, видит в нем не партнера, не мужчину, а дефектный проект, подлежащий либо утилизации, либо мучительной переделке.
«Яичницы хочу», — тупо подумал мозг, цепляясь за привычное. Желудок предательски заурчал, подтверждая базовую потребность организма.
— Сейчас будет тебе яичница, — тихо, одними губами проговорил Артём своему отражению в стекле.
Он резко развернулся. Прошагал к стулу, на котором висел его вчерашний, чуть помятый костюм. Схватил его, скомкал в бесформенную кучу плотной шерсти и швырнул в угол. Затем подошел к комоду, выдвину ящик и вытащил простую черную футболку-поло, в которой приехал вчера. Никаких брендов. Обычный масс-маркет.
Натянул ее поверх мятых джинсов. Сунул босые ноги в тяжелые туристические ботинки, которые стояли у порога — он привез их для прогулок по лесу, планируя сбегать от гостей, если станет совсем тошно.
— Артём! — голос Насти долетел снизу, с лестницы. — Мы ждем! Папа хочет сделать кадр для корпоративного календаря!
Не отвечая, Артём вышел из спальни. Прошел мимо гостиной, где уже гудел кофейный аппарат и звенел тонкий фарфор. Он толкнул тяжелую входную дверь и вышел на крыльцо.
Утренний воздух ударил в лицо запахом хвои, влажной земли и свободы. Солнце еще не успело высушить росу, трава серебрилась. Где-то далеко, нарушая пасторальную тишину богатого поместья, истошно замычала корова. Настоящая жизнь шла своим чередом всего в паре километров отсюда, и этот звук был лучшей симфонией, которую Артём слышал за последние сутки.
Он пересек газон, игнорируя мощеные дорожки. Трава приятно холодила ступни через носки ботинок. Обогнул фонтан в виде писающего мальчика (еще одна прихоть тестя, любившего "классику") и направился к поленнице.
Колун стоял, прислоненный к навесу. Артём взял его в руки. Древко легло в ладони идеально. Вес оружия успокаивал. Он выбрал самое толстое, узловатое березовое полено, бросил его на колоду.
Замах. Свист воздуха. Удар. Полено раскололось с сухим, удовлетворительным треском, разлетевшись на две аккуратные половины.
Еще одно. Замах. Удар. Щепки брызнули в стороны.
— Артем Сергеевич! — раздался сзади испуганный окрик.
Это был охранник Витя, дежуривший у главных ворот. Рослый парень в черной форме, вооруженный рацией. Он бежал к нему через лужайку, придерживая кобуру. — Артем Сергеевич, вам нельзя! Тут частная территория, использование инвентаря персоналом строго регламентировано! Положите топор, пожалуйста!
Артём проигнорировал его. Он занес колун над головой. Мышцы спины отозвались приятной болью. Это было физическое усилие. Честное. За этим движением стояла физика, гравитация и сопротивление дерева, а не скрытые мотивы, недосказанности и психологическое насилие.
— Я сказал, положи! — крикнул Витя, переходя на бег. — Хозяин велел пресекать инциденты!
Третье полено оказалось особенно крепким, сучковатым. Клин вошел в древесину намертно, завязнув на середине. Артём навалился всем весом на рукоять, используя плечо. Дерево сопротивлялось секунду, другую, а потом сдалось с оглушительным хлопком.
Витя остановился в пяти метрах, тяжело дыша. Вид системного администратора, в свадебной обуви и офисной футболке яростно рубящего дрова в семь утра на территории элитной усадьбы, очевидно, сломал его картину мира. — Успокойтесь, — просипел охранник. — Хотите, я сам наколю? Вам нельзя, у вас контракт страхования жизни...
Артём воткнул лезвие колуна в колоду. Вытер рукавом выступивший на лбу пот. Посмотрел на груду наколотых дров. Горка получилась небольшая, но увесистая. Адреналин начал вымывать из крови липкий страх.
— Скажи своей хозяйке, — Артём говорил спокойно, глубоко дыша, восстанавливая кислородный баланс. Легкие горели, но это была приятная боль работающих органов. — Скажи Анастасии Валерьевне, что ее муж пошел проветриться. У него аллергия на фальшивый мрамор и высокие обороты центрифуги в вашей стиральной машине. Буду к обеду. Может быть.
Он развернулся и, не обращая внимания на ошарашенного Витю, зашагал прочь от дома. Не к главным воротам, где его могли перехватить, а вглубь участка, туда, где кончался английский парк французского образца и начинался настоящий, запущенный смешанный лес.
Трава становилась выше, цеплялась за штанины. Ветви орешника хлестали по лицу. Артём шел вперед, ориентируясь только на солнце. Он уходил из декораций чужой пьесы.
Лес принял его. Закрыл от взглядов камер наблюдения, спрятал от запаха французских духов. Здесь пахло грибницей, прелой листвой и свободой.
Через полчаса быстрой ходьбы кроссовки промокли от росы, а майка прилипла к спине. Дорогих машин и заборов больше не было видно. Впереди, сквозь стволы сосен, блеснула узкая лента реки. Старицы, петляющей по Подмосковью. Берега были заросшими камышом, вода — темной, торфяной.
Артём спустился к воде. Сел прямо на влажный песок, подтянув колени к груди. Положил подбородок на руки. Сердце наконец начало замедлять ритм.
Он сидел так долго. Смотрел, как паук-сенокосец плетет паутину между стеблями осоки. Слушал, как какая-то мелкая птица возмущенно чирикает на соседней ветке. Никто не делал ему замечаний за то, как он сидит. Никто не критиковал изгиб его позвоночника. Вода просто текла. Паук просто жил.
Желудок снова напомнил о себе громким, протяжным звуком, похожим на брачную песнь кита.
Артём усмехнулся. Впервые за эти безумные тридцать часов он позволил себе настоящую, широкую улыбку. Она была похожа на трещину в бетонной стене.
«Яичница отменяется, — подумал он. — Придется переходить на подножный корм».
Он поднялся, отряхнул песок. Огляделся. Лес вокруг был щедрым. Заросли дикой малины вдоль опушки, кусты смородины у болотца. Но нужна была база. Углеводы. Энергия.
Его взгляд упал на старый дуб, раскинувший ветви метров на десять в диаметре. У корней темнели прошлогодние листья. Артём подошел ближе, опустился на корточки и начал разгребать палую листву руками. Земля под пальцами была мягкой, жирной.
Есть. Под листьями, плотно прижавшись друг к другу, прятались грибы. Толстые, крепкие, с маслянистыми коричневыми шляпками. Маслята. Целая семейка. Десяток, не меньше. Идеально чистые, выросшие в экологически чистом районе старой усадьбы, подальше от выхлопных газов.
Артём достал из кармана джинсов смартфон. Разблокировал экран. Связи, конечно, не было — глухой частный сектор. Но камера работала. Он сделал несколько фотографий грибов — макро, игра света на влажной шляпке. Получилось красиво. Почти как в кулинарном блоге, который он иногда листал по ночам, мечтая о нормальной еде.
Затем он аккуратно срезал грибы подобранной сухой веточкой. Сложил добычу в другой карман. Нашел рядом куст лесной земляники. Ягоды были мелкими, невероятно сладкими и пахли детством, дачей бабушки в Тверской области и каникулами. Тем временем, которое Настя назвала бы «эпохой тотального безвкусия».
Он отправил в рот горсть ягод. Сок брызнул на язык. Сахар ударил в кровь.
Это был самый вкусный завтрак в его жизни. Лучше любого омлета паризьен. Потому что это был его завтрак. Найденный, добытый, заработанный собственным унижением и последующим побегом.
Артём посмотрел на небо. День обещал быть жарким. Нужно было найти воду. И место повыше, чтобы осмотреться. Понять, куда его занесло.
Он вспомнил карту местности, виденную вчера в холле усадьбы. Если идти вдоль русла реки на север, можно выйти к старому СНТ, а оттуда уже добраться до цивилизации. До той самой деревни, где остановились его родители. До бабки Зины. До бутербродов с салом.
Эта перспектива вдруг показалась ему невероятно привлекательной. Поесть хлеба с чесноком и розовым, крупнокусковым салом. Выпить водки из морозилки. Услышать, как отец смеется своим рокочущим басом, от которого действительно могут дрожать стекла.
Настя называла это «дно». Артём впервые в жизни подумал, что это дно может оказаться гораздо тверже и надежнее, чем золотой потолок тюрьмы, из которой он только что сбежал.
Он поправил рюкзак, которого у него не было, просто привычным жестом расправил плечи, и уверенно зашагал вдоль берега реки, навстречу солнцу и нормальным людям. Позади оставалась усадьба, идеальный фасад которой трещал по швам под тяжестью собственного лицемерия. Впереди была неизвестность, пахнущая дымом, землей и свободой.
Тем временем в малой столовой усадьбы разворачивалась другая драма. Семейная фотография для корпоративного календаря тестя сорвалась. Охранник Витя докладывал обстановку главе службы безопасности, отставному полковнику ФСО Игнату Матвеевичу, человеку, чьи морщины на лбу хранили отпечатки прикладов.
— Невеста в ярости, Игнат Матвеевич, — докладывал Витя, протягивая начальнику распечатку логов с камер видеонаблюдения. — Говорит, что он устроил публичный дебош. Порубил годовую норму дров для каминного зала за десять минут. Сказал, что у него аллергия на фальшь.
Игнат Матвеевич надел очки в тонкой золотой оправе. Увеличенное изображение на экране ноутбука заставило его брови поползти вверх. Парень в черной футболке работал колуном с такой первобытной, чистой яростью, что полковник невольно восхитился экономичностью движений. Ни одного лишнего маха. Биомеханика хищника. — Аллергия на фальшь, значит, — задумчиво повторил Игнат, барабаня пальцами по столу. — Смело. Для программиста.
В столовую вошла Настя. Безупречная, одетая уже для фотосессии в летящий шелк Dior. Но ее лицо было белым, как алебастр. — Он ушел в лес, — выплюнула она. — Этот колхозник просто развернулся и ушел. Оставил меня одну в день нашей свадьбы. Опозорил перед отцом. Перед прессой. Он труп, Игнат. Я аннулирую всё. Контракт, визы, билеты на Санторини. Пусть катится обратно в свою панельку.
Игнат Матвеевич снял очки. Протер их краем пиджака. — Анастасия Валерьевна, — его голос был мягким, отеческим, но в нем звенела сталь. — Ваш супруг совершил глупость. Возможно, даже хамство. Но давайте посмотрим на ситуацию стратегически. Вы вышли замуж за ресурс. Ресурс оказался строптивым. Если вы сейчас задействуете юристов и охрану, чтобы вернуть его силой, вы подтвердите статус-кво: вы — охотник, он — добыча. А мужчины вашего… калибра, Артём Сергеевич, плохо переносят роль трофейного животного. Они либо дохнут в вольере, либо отгрызают лапу и уходят в тайгу. Судя по тому, как он махал топором, ваш муж выбрал тайгу.
— Мне плевать! — взвизгнула Настя, и в этом визге прорезались истеричные нотки обычной девчонки, потерявшей контроль. Маска холодной королевы дала трещину. — Верните его! Я хочу, чтобы он ползал у моих ног! Хочу видеть, как он извиняется!
— Хотеть не вредно, — жестко отрезал Игнат. — Лес здесь большой. Заборы стоят только по периметру шоссе. Если он не дурак — а судя по тому, как он админил ваши сервера, не дурак — он выйдет к реке. А река выведет его к людям. К простым людям. К его родителям.
Полковник помолчал, взвешивая слова. — Знаете, девочка, чему учат в моем бывшем ведомстве? Самые прочные цепи — невидимые. Золотые браслеты от Картье держат крепче стальной решетки, потому что жертва сама боится их потерять. Вы надели на него цепь, которая весит тонну. Он просто решил проверить, умеет ли она плавать. Дайте ему воды нахлебаться. Когда он выползет на берег — грязный, голодный и покусанный комарами — он будет ценить вашу сухую постель и теплый суп гораздо сильнее. А если не выползет… Значит, актив был переоценен изначально. Советую заказать завтрак. Круассаны стынут. И попросите кондитера убрать фигурку жениха с верхнего яруса торта. Оставьте только невесту. Символично получится.
Настя смотрела на полковника широко раскрытыми глазами. В них боролись бешенство, уязвленное самолюбие и холодный расчет. Расчет победил. Она поджала губы. — Если через сутки он не вернется, подаем заявление о пропаже, — процедила она. — И пусть ищут. С собаками.
— Разумеется, — кивнул Игнат. — С лучшими ищейками. Но сначала закончим с фотографией. Улыбочку. Покажите стране счастливую жену. Страна должна верить в сказку, даже если принц сбежал рубить дрова.
Камера щелкнула. Вспышка на мгновение ослепила всех присутствующих. На карточке, которая завтра пойдет в печать, Настя сияла идеальной улыбкой победительницы. Но любой внимательный наблюдатель заметил бы, что ее левое веко едва заметно дергается в нервном тике. Страховка срабатывала безупречно, но человеческий материал давал непредвиденный сбой. Побег поднадзорного всегда портит статистику.
А Артём в это время выходил к излучине реки, где на берегу грелась на солнце гадюка. Он остановился, пропустил змею и пошел дальше, выбирая путь, где растет папоротник — старая примета, обещавшая вывести к жилью. Ему было страшно, голодно и невыносимо свободно.
Глава 3. Магия смены настроения
Лесная тропа, едва заметная среди зарослей папоротника-орляка, вывела Артёма к старой гати. Бревна, уложенные в топь еще при царе Горохе, давно сгнили и покрылись скользким изумрудным мхом. Каждый шаг требовал концентрации: одно неверное движение — и болотная жижа с радостью приняла бы его итальянские свадебные туфли вместе с ногами.
Артём остановился перевести дух. Он снял футболку, выжал ее — пот лил с него градом, несмотря на утреннюю прохладу. Комары, дорвавшиеся до городского деликатеса, устроили над его головой плотоядный хоровод. Он хлопнул себя по шее, размазав очередного кровопийцу, и замер.
В кармане джинсов завибрировал телефон. Связи не было, лес блокировал вышки сотовых операторов наглухо, но экран вспыхнул так ярко, что осветил полумрак под еловыми лапами. На заблокированном дисплее горело уведомление от «Найти друзей» — функция семейного доступа, которую Настя установила на оба их смартфона месяц назад со словами: «Я должна знать, где находится мой актив».
Точка на карте мигала красным. Это был он, Артём. А рядом, прямо по курсу его предполагаемого движения, примерно в трех километрах через бурелом, двигалась вторая точка. Синяя. С подписью «Настя».
Она шла за ним. Причем не по дороге. Ее маршрут пролегал перпендикулярно всем существующим тропам, напрямик через чащу. Точка двигалась рывками. Три секунды стоит, пять секунд стремительно перемещается на сто метров вперед. Снова остановка. Снова бросок. Словно хищник, идущий по следу вспугнутой дичи.
— Какого черта? — прошептал Артём.
Он ожидал охраны. Ожидал квадроциклов егерей или того же Вити с рацией. Но чтобы сама невеста, сменившая Dior на походную экипировку, ломилась сквозь валежник спустя час после побега жениха? Это выходило за рамки любой, даже самой извращенной логики контроля.
Страх снова начал сковывать мышцы, но теперь это был другой страх. Не липкий ужас перед социальным унижением, а первобытный холодок загнанного зверя. Она не просто хотела вернуть вещь. Она охотилась.
Артём сунул телефон обратно в карман и прибавил ходу. Он перешел на легкий бег, стараясь ступать мягко, как учили когда-то на школьных уроках физкультуры (единственный предмет, который давался ему легко). Гать закончилась, началось сухое редколесье. Под ногами захрустели сухие ветки. Этот звук казался пушечным выстрелом в звенящей тишине леса.
Он выбежал на небольшую поляну, залитую солнцем. Посреди поляны лежало поваленное грозой дерево-великан. Идеальное укрытие. Артём упал на живот за шершавым стволом, тяжело дыша. Сердце колотилось о ребра. Он достал телефон.
Синяя точка остановилась. Прямо за его спиной. Метрах в пятидесяти, у кромки поляны.
Время растянулось. Десять секунд. Двадцать. Минута. Ни звука, кроме стрекота кузнечиков и его собственного пульса в ушах.
А потом хрустнула ветка. Только одна. Сухой, короткий щелчок, прозвучавший как удар судейского молотка.
На поляну вышла она.
Это была не та Настя, которая полчаса назад пила латте в малой столовой. От фарфоровой куклы не осталось ничего. Волосы, еще недавно уложенные волосок к волоску, были спутаны, в них застряла мелкая паутина и крошечная сухая веточка. Дорогие кроссовки для трейлраннинга покрыты толстым слоем рыжей глины. Спортивная куртка из гортекса разорвана на плече — видимо, зацепилась за острый сук.
Но страшнее всего было лицо.
Оно пылало. Румянец покрывал высокие скулы лихорадочными пятнами. Губы, искусанные в кровь, стали почти фиолетовыми. И глаза. Именно они заставили Артёма вжаться в трухлявую кору бревна.
Ее зрачки расширились настолько, что почти поглотили радужку. Они больше не были ледяными озерами снисходительного презрения. Они были двумя прожекторами цвета расплавленного обсидиана, источающими физическое, осязаемое давление. Когда она смотрела на него, воздух между ними дрожал, как над раскаленным асфальтом.
— Я знала, — выдохнула она. Голос был низким, грудным, с легкой металлической вибрацией, от которой волосы на затылке Артёма встали дыбом. — Знала, что ты побежишь к своим. К запаху сала и нестиранных носков. Инстинкты примата всегда берут верх, да, милый?
Слово «милый» в ее устах прозвучало как диагноз проказы.
Артём медленно поднялся, отряхивая колени. Играть в прятки смысла не было. Его обнаружили. — Насть, успокойся, — сказал он максимально ровным тоном, поднимая руки открытыми ладонями вперед. Классический жест примирения. — Ты заблудишься. Здесь болота. Давай вернемся, вызовем такси…
Она сделала шаг вперед. Земля под ее ногой, казалось, просела. — Вернемся? — переспросила она. — Чтобы я сидела там, пока твой отец рассказывает анекдоты про Чапаева, а моя мать делает вид, что ей интересен курс доллара? Ты украл мое утро. Украл мою свадьбу. Мой SMM-менеджер уже обрывает телефоны, потому что мы не вышли на утренний брифинг с прессой. У нас фотосессия «Первая брачная ночь: искренность», а муж сбежал рубить дрова!
Каждое предложение повышало градус. Тембр голоса полз вверх. Из грудного регистра он переходил в высокий, вибрирующий альт.
— Ты хоть понимаешь степень моего бешенства?! — выкрикнула она.
И в этот момент произошло то, чего мозг системного администратора, привыкший оперировать категориями бинарной логики, обработать не смог.
Глаза Насти буквально вспыхнули изнутри. Не метафорически. Буквально. Радужка заполнилась ярким, пульсирующим оранжевым светом, словно кто-то включил две автомобильные фары дальнего света внутри ее черепа. Свет пробился сквозь веки, сквозь ресницы, отбрасывая на бледные стволы берез вокруг пляшущие оранжевые тени. Воздух вокруг нее пошел маревом, искажая перспективу, как горячий воздух над пустыней.
Артём моргнул. Галлюцинация? Тепловой удар? Он потер глаза кулаком. Открыл. Свечение исчезло, оставив после себя лишь два черных провала, пахнущих озоном.
— Что это было? — вырвалось у него прежде, чем он успел прикусить язык.
Настя замерла. Наклон головы изменился. Если секунду назад она напоминала готовую к броску кобру, то теперь стала похожа на ученого, столкнувшегося с интересным лабораторным образцом. — Ты… увидел? — тихо спросила она. Оранжевые искры все еще плясали в глубине ее зрачков, но уже не били мощным лучом, а лишь тускло тлели. — Обычно люди списывают это на освещение. Или думают, что им показалось.
— Показалось? — Артём нервно хохотнул. Звук получился истеричным. — Насть, твои глаза только что работали в режиме сварочной маски. Ты сейчас спалишь тут весь заповедник. Лесничество штраф выпишет.
Она проигнорировала попытку шутки. Сделала еще один шаг, сокращая дистанцию. Теперь их разделяло не более пяти метров. — Это называется Эмпатическая нестабильность четвертого уровня, — произнесла она тем же менторским тоном, каким вчера объясняла разницу между вилкой для рыбы и вилкой для мяса. — Редчайшая генетическая мутация. Моя семья… скажем так, мы не совсем обычные инженеры. Мы катализаторы. Эмоциональные призмы. Я чувствую фон окружающих людей и умножаю его. Если меня любят — я становлюсь источником абсолютного обожания. Если мной восхищаются — я затмеваю солнце. А если мне пытаются указывать, как дышать…
Она сжала кулаки. Костяшки пальцев побелели. — …то я превращаюсь в термоядерный синтез ярости.
Земля у ее ног внезапно пошла трещинами. Тонкими, похожими на молниевые разряды. Артём отчетливо почувствовал запах озона — тот самый, что бывает после удара молнии в сухую сосну. Статическое электричество подняло мелкие сухие листья и травинки в воздух, закручивая их в маленький серый смерч вокруг силуэта жены.
— Ты сделал хуже, — прошипела она. — Намного хуже. Сначала ты опозорил меня фактом своего существования. Потом ты испортил брюки. Затем ты отказался признавать свой храп. А теперь, венец творения, ты решил со мной примиряться.