Полуночница

Третьим открытием стало отсутствие дыхания.

Легкие стояли мертвым грузом. Диафрагма не двигалась. Ребра были неподвижны. Инстинкт заставил ее сделать судорожный вдох, втянуть воздух спасительной привычкой, но горло осталось сухим. Прошла минута. Две. Сердце, которое должно было начать биться в панике от кислородного голодания, молчало. Мозг работал идеально четко, без малейшего намека на гипоксию. Более того — мысли текли стремительно, холодно, отсекая все лишнее, словно процессор, разогнанный до предельных частот.

Настя посмотрела на свои руки. Пальцы не дрожали. Ногти имели идеальный маникюр — тот самый, который она сделала вчера днем перед несостоявшимся свиданием с Кириллом, бордовый матовый шеллак. Кожа казалась бледной, почти фарфоровой, но это можно было списать на мертвенный свет люминесцентных ламп. Никакой трупной лиловости, никакого окоченения. Напротив, под тонкой кожей едва заметно пульсировала серебристо-черная венозная сеть, похожая на чертеж морозного узора на стекле. Кровь внутри нее… она перевернула ладонь. Прилив крови, обычный человеческий румянец, отсутствовал. Но когда она сжала кулак, напрягая мышцы, они проступили под кожей рельефным, нечеловечески красивым рисунком. Сила, дремавшая в них, пугала. Ей показалось, что если она захочет, то сможет пробить этой рукой кафельную плитку.

Паника пришла позже. Не та, животная, липкая паника утопающего. Это была ледяная, экзистенциальная ясность человека, внезапно осознавшего, что законы физики отменены лично для него указом свыше. Или снизу.

— Я умерла, — произнесла она вслух. Голос прозвучал чисто, объемно, с идеальной акустикой пустого зала. Никаких хрипов больного горла. И легкий, почти незаметный свистящий призвук на шипящих звуках, словно во рту появилось лишнее пространство или дополнительные зубы.

Она подошла к секционному столу, где лежало накрытое тело. Свою бывшую оболочку она рассматривала уже без трепета. Просто дефектный биологический материал. Протокол вскрытия гласил: «Массивная кровопотеря». Ложь. Официальная медицина никогда не признает укуса между ребрами.

Настя провела пальцем по собственному лбу на лице трупа. Холодный воск. Ресницы отбрасывали тень. Она закрыла глаза мнимому телу и прошептала: — Тебе повезло. Ты больше никогда не будешь ждать звонка.

Развернувшись, она направилась к выходу из секционной. Нужно было понять правила игры. Если Витя прошел сквозь нее, значит, мир живых отделен от нее невидимым барьером. Частотным фильтром. Она — радиоволна другой длины, которую старые приемники просто не ловят.

Дверь из нержавеющей стали была закрыта на электронный замок-карточку, висевшую на поясе у санитара. Замок мигал красным диодом. Человеческая Настя начала бы искать способ взломать его или звать на помощь. Новая Настя просто протянула руку. Она не думала о том, как это работает — знание пришло само, всплыв из той самой темноты, куда старик в подвале опустошил ее вены. Электроника подчиняется потокам заряженных частиц. А она только что поглотила огромный заряд жизненной силы.

Металл замка ощутимо нагрелся под ее пальцами. Красная точка диода испуганно моргнула, сменившись зеленой. Послышался тихий щелчок соленоида. Дверь приоткрылась с легким шипением пневматики.

Коридор служебного крыла встретил ее запахом хлорки и ночной прохлады. Здесь горел тусклый дежурный свет — синие ночники у пола. Настя шагнула наружу. Подошвы ее босых ног ступили на линолеум абсолютно бесшумно. Она не шла — гравитация словно играла с ней в другую игру. Центр тяжести сместился, движения стали плавными, перетекающими. Ни единого лишнего жеста. Экономия энергии абсолютная.

Она дошла до поста дежурного врача. Кабинет был пуст. На столе стоял остывший чай в граненом стакане, лежал раскрытый кроссворд и старый кнопочный телефон. Настя взяла трубку. Приложила к уху. Тишина. Провода обрезаны еще в девяностые, аппарат стоит здесь для мебели.

Ее взгляд упал на зеркало, висящее над умывальником — небольшое, потускневшее квадратное стекло в металлической оправе. Профессиональная привычка врачей проверять свой внешний вид перед выходом к родственникам пациентов.

Она подошла ближе. Наклонилась, всматриваясь в свое отражение. Оттуда на нее смотрела Анастасия Смирнова. Та самая. Уставшая, но живая. Бледная после зимы, с легкой россыпью веснушек на переносице, которые она всегда ненавидела и пыталась замазывать тональным кремом. Губы нормального, здорового розового цвета. Никакой синюшности вампирских фильмов. Никаких красных глаз. Никаких выступающих клыков. Обычное человеческое лицо женщины, которая слишком много работает и плохо спит. Единственное отличие — зрачки. Они занимали почти всю радужку, затопив теплый карий цвет непроницаемой чернотой, а сама радужка по краю вспыхивала тонкими золотыми искрами, заметными только при определенном угле света.

— Иллюзия, — сказала Настя своему отражению. — Камуфляж. Защитный механизм вида. Она подняла руку и коснулась щеки в зеркале. Стекло отразило прикосновение, но тепла кожи не передало. Отражение было безупречным слепком ее человеческой памяти о себе. Мир вокруг подсовывал ей эту картинку, защищая психику нового хищника от преждевременного безумия. Настоящую себя она могла увидеть только в полированном серебре или стоячей воде. Но сейчас было не до метафизики.

Голод проснулся снова.

Он начался не в желудке. Он зародился глубоко в основании черепа, там, где позвоночник соединяется с мозгом, и медленно пополз вниз, жидким огнем спускаясь по нервным окончаниям. Желудок спазматически сжался, но это была чистая симуляция — рефлекс, оставшийся от смертной жизни. Настоящий голод требовал другого топлива. Каждая клетка ее тела кричала о топливе. АТФ не вырабатывался. Митохондрии простаивали. Организм перешел в режим критического энергосбережения, отключив всё второстепенное — например, поддержание температуры тела. Настя опустила взгляд на свою руку. Кончики пальцев посинели. В комнате было тепло, около двадцати двух градусов, но кожа покрылась мелкими мурашками инея.

Нужно найти источник.

Она вышла в главный холл приемного отделения. Ночной покой больницы нарушал только храп охранника, уснувшего в стеклянной будке под бормотание маленького телевизора. Старый дед, лет семидесяти, расстегнутая куртка, кобура на боку пуста — табельное оружие наверняка заперто в сейфе начальника охраны.

Настя замерла. Охранник дышал. Громко, со свистом — эмфизема легких, стаж курения лет сорок. Его сердце билось часто и неровно — стенокардия, аритмия. Под тонкой кожей предплечья пульсировала крупная вена. Жизненная сила сочилась из него, как пар из неисправной трубы. Теплая, густая, насыщенная лекарствами, никотином и страхом одиночества (он думал во сне о внуке, которого вчера ругал).

Рот наполнился слюной. Клыки начали зудеть, выдвигаясь из десен. Настя зажмурилась, пытаясь взять контроль. Я не буду этого делать. Я найду пакетированную кровь. В лаборатории должны быть запасы.

Она сделала шаг в сторону коридора, ведущего в биохимическое крыло. И в этот момент охранник пошевелился во сне. Рука его соскользнула с пульта, задела кнопку вызова тревожной группы. Резкий, пронзительный звон сирены пожарной тревоги разорвал тишину.

Звук ударил по обостренному слуху физической болью. Настя сдавленно зашипела, зажимая уши. Рефлекс оказался быстрее разума. Боль от вибрации воздуха стала последней каплей. Режим выживания активировался.

Она оказалась возле будки мгновенно. Охранник открыл мутные спросонья глаза, увидел склонившуюся над ним фигуру в лохмотьях, залитых чем-то темным. Его рука дернулась к тревожной кнопке еще раз, но пальцы схватили лишь воздух.

Настя не прыгнула на него сверху, как зверь. Она нависла сбоку, фиксируя его плечо одной рукой так, что кости затрещали, предупреждая о переломе. Старик попытался крикнуть, но изо рта вырвался только сип. Ее вторая рука легла ему на грудь. Она не хотела убивать. Только взять немного. Совсем чуть-чуть. Как стакан воды для умирающего от жажды.

Клыки вошли в шею легко, как игла капельницы входит в подготовленную вену. Она целилась аккуратно, стараясь миновать сонную артерию, целясь в яремную вену, где ток крови медленнее. Укус должен быть точечным. Контролируемым.

Но вкус первой же капли, попавшей на язык, взорвал реальность.

Это был не просто белок и железо. Это была квинтэссенция чужого бытия. Вместе с горячей плазмой в нее хлынули воспоминания старика: вкус махорки тридцатилетней давности, шершавость ладони жены, которая умерла десять лет назад, липкий ужас перед больницей, где он проработал всю жизнь, радость от покупки подержанной «Нивы» весной. Эмоции били сильнее тока. Настя застонала, сжимая челюсти инстинктивно, чтобы удержать этот водопад, не дать ему пролиться мимо.

И тут хрустнуло. Не шея. Хрящи гортани подались раньше, чем костный каркас. Зубы сомкнулись плотнее необходимого рефлекса, перекусывая трахею и подъязычную кость. Старик забился в конвульсии, ноги засучили по пластиковому полу будки, руки пытались оторвать ее голову, но сил в них не было — паралич от болевого шока наступил почти мгновенно.

Настя пила. Она не могла остановиться. Механизм, заложенный в нее в подвале заброшенного особняка, оказался древнее человеческой морали. Он требовал осушить резервуар до дна. Горячая, соленая, пьянящая жидкость лилась в пищевод, но организм всасывал ее прямо через слизистую ротовой полости, распределяя энергию мгновенно. Сосуды под ее кожей вспыхнули серебряным светом, проглядывая сквозь эпидермис. Черная дыра внутри затягивалась. Мороз отступал. Кончики пальцев порозовели.

Охранник перестал дергаться. Его сердце сделало последний неритмичный толчок и остановилось. Давление упало до нуля. Источник иссяк.

Настя резко откинула голову назад. Из уголка рта стекла густая бордовая капля. Она слизнула ее языком, наслаждаясь металлическим послевкусием. Внутри бушевал пожар. Адреналин, чужой адреналин, смешанный с глюкозой и кислородом, гнал по ее мертвым жилам подобие жизни такой мощи, что закружилась голова. Она чувствовала каждую ворсинку ковровой дорожки в коридоре. Видела пылинки, танцующие в луче света от лампы дежурного освещения под потолком. Слышала, как в подвале здания крыса грызет изоляцию кабеля.

А потом зрение сфокусировалось. Оно опустилось на руки, держащие обвисшее тело старика. На собственные предплечья.

Кожа больше не была фарфоровой. Она стала пергаментно-белой, туго натянутой на вздувшиеся жгуты мышц. Вены почернели, превратившись в переплетение сухих корней. Она перевела взгляд ниже. На грудь. На остатки черной водолазки. Ткань истлела полностью, сгорела в процессе метаболизма выпитой крови. Но дело было не в одежде.

На коже, прямо над левой ключицей, расползалось пятно. Оно не было похоже на синяк. Оно имело глубокий, аспидно-лиловый оттенок гниющей сливы и пульсировало в такт замедляющемуся сердцебиению самого старика. Некроз. Трупные пятна появлялись на телах спустя часы после смерти. На ее теле они возникли за секунду.

Пятно ширилось. Лиловый цвет начал чернеть, проваливаясь внутрь, обнажая сухую, ломкую плоть. Кожа пошла трещинами, как пересохшая земля в пустыне, и начала отслаиваться, сворачиваясь в черные чешуйки, которые падали на колени серым пеплом.

Изнутри поднималась волна животного, первобытного ужаса. Она поднесла руки к лицу. Ногти удлинились, превращаясь в твердые, желтоватые костяные когти. Свободный край ногтя обломился, ударившись о скулу, обнажив острую кромку.

Настя метнулась к стене приемного покоя. Там, среди плакатов о профилактике гриппа, висело большое ростовое зеркало в полный рост — гордость главного врача, любившего порядок.

То, что смотрело на нее оттуда, не было Анастасией Смирновой. Лицо сохранило общие черты — овал, линию подбородка, форму носа. Маска камуфляжа дала сбой, исчерпав лимит иллюзии. Лицо стало маской смерти. Кожа туго обтягивала череп, подчеркивая высокие, хищные скулы. Вокруг глаз залегли глубокие тени фиолетово-черного цвета. Губы исчезли, растворились, обнажив полоску бескровных десен.

И рот. Когда она попыталась закричать, челюсть деформировалась. Суставы вышли из пазух с влажным щелчком, позволяя пасти раскрыться неестественно широко, почти до середины шеи. Зубы… Боже, ее зубы. Передние резцы истончились и превратились в стальные иглы. Клыки верхней челюсти выдвинулись на добрых два сантиметра, загнувшись книзу, как у глубоководной рыбы. Нижние клыки тоже изменились — они стали короче, но шире, напоминая лезвия ножей для снятия шкуры, предназначенные не прокалывать, а рвать.

Зеркало отразило совершенную машину убийства. Биологическую аномалию, созданную только для одного — проникновения, фиксации и поглощения.

— Нет… нет… пожалуйста… — прохрипела она. Звук вышел гортанным, рычащим. Голосовые связки тоже перестроились, утратив способность к членораздельной речи в пользу диапазона, способного вызывать низкочастотные колебания — инфразвук, подавляющий волю жертвы.

Она отвернулась от зеркала, прижимаясь спиной к холодной стене. Паника наконец догнала ее, обрушившись всей тяжестью. Она чудовище. Оживший кошмар. То, чем пугают детей. Сквозь вой собственного отчаяния она услышала топот. По главной лестнице бежали люди. Двое. Быстрые шаги, тяжелая обувь. Охрана корпуса, разбуженная сиреной, которую сам же охранник и нажал перед смертью.

Они выбежали в холл. Молодые парни в черной форме частного агентства. Фонарики на их касках резанули по глазам яркими лучами. — Дед! Что случилось? Эй! Луч света мазнул по пустому помещению, скользнул по стойке регистрации… Один из парней заметил движение в углу, у окна регистратуры. — Там кто-то есть. Девушка, стоять! Руки за голову!

Они увидели ее старую версию. Ту, которую выдавало защитное поле мира — женщину в остатках одежды, с растрепанными волосами. Безобидную жертву обстоятельств. Их стволы остались опущенными. Парни переглянулись. Наркоманка? Обкурившаяся малолетка? — Дамочка, вы чего в закрытую зону зашли? — добродушно, хоть и настороженно, спросил первый, делая шаг вперед. — Сейчас полицию вызовем, протокол составим…

Второй остался чуть позади, освещая фонариком углы. Именно он первым почувствовал неладное. Запах. Сладковато-металлический, густой запах свежей крови, который никак не мог принадлежать одинокой плачущей женщине. И второй запах — странный, минеральный, похожий на озон после грозы.

Настя подняла голову. Луч фонаря ударил ей прямо в лицо. Черные провалы зрачков сузились до вертикальных нитей, моментально сократив светочувствительность сетчатки. Она видела обоих мужчин идеально ясно, несмотря на слепящий свет. Видела испуг в глазах первого, видел неуверенность второго. Слышала, как учащается пульс в их запястьях. Чувствовала исходящие от них волны тепла — концентрированные реки калорий, еды, спасения от черного некроза, ползущего по ее плечу.

Инстинкт выключил последние ошметки личности Анастасии-человека. Остался только Хищник. — Стоять! — громче повторил охранник, наконец замечая ненормальную ширину ее зрачков. — Руки пок…

Она не двинулась с места. Она просто позволила силе течь. Низкочастотная вибрация родилась в ее груди и ушла в пол. Бесшумная, невидимая волна давления ударила по мужчинам. Фонарь в руках первого парня дрогнул, луч ушел в потолок. Колени подогнулись сами собой. Мозжечок получил сигнал падения.

Парни рухнули на пол синхронно, как марионетки с перерезанными нитями. Не потеряв сознания — просто лишившись мышечного тонуса. Они могли дышать, думать, чувствовать ужас, но не могли управлять телом.

Настя скользнула к первому. Опустилась на корточки рядом с ним одним текучим движением, от которого по линолеуму пошел иней. Она больше не пыталась прятать клыки. Зачем? Еда не должна видеть лица повара.

Она наклонилась к шее парня. Тонкая кожа, юношеский пушок, бешеный стук пульса. Страх пахнет аммиаком. Его страх сейчас вонял оглушительно. — Прости, — шепнула она. Слово вышло почти нормальным. Энергии от охранника хватило на частичное восстановление контроля лицевых мышц. — Мне нужно совсем немного. Чтобы не стать им.

Клыки вошли в вену. Она закрыла глаза, сосредоточившись на кровотоке. Маленький глоток. Регулируемый. Сорок миллилитров. Достаточно, чтобы остановить распад тканей, вернуть коже эластичность и спрятать когти.

Тепло потекло по пищеводу. Благословенное, чистое здоровье молодого спортсмена. Некроз на плече остановился. Лиловая чернота начала отступать, оставляя после себя быстро заживающую, бледную кожу. Мышцы лица расслабились, возвращая чертам мягкость. Клыки втянулись обратно в десны, царапнув небо обратной стороной.

Сорок миллилитров. Она заставила себя оторваться. Выпрямилась, зажимая ранку на шее парня пальцем. Кровь свернулась почти мгновенно. Через минуту останется лишь крошечная красная точка, похожая на укус насекомого.

Второй охранник лежал с открытыми глазами, полными леденящего ужаса. Он смотрел, как лицо девушки, только что бывшей похожей на смерть, на его глазах превращается в обычное, пусть и очень бледное лицо молодой женщины. Она повернулась к нему. Поправила волосы. — Тише, — сказала она мягко. — Спи. Она послала короткий импульс успокоения. Гипноз низкого уровня. Парень моргнул, веки его потяжелели, дыхание выровнялось. Через тридцать секунд он будет спать крепким сном праведника и помнить лишь туман.

Настя встала. Огляделась. Холл выглядел обыденно, если не считать двух тел на полу и трупа в стеклянной будке. Сирена продолжала реветь. Скоро сюда сбежится вся больница.

Она посмотрела на свои руки. Идеально чистые. Ногти коротко подстрижены, лак содрался во время трансформации, но форма ногтевой пластины вернулась к человеческой. Кожа гладкая. Температура повысилась до тридцати шести градусов — энергия жертв согревала ее изнутри.

Она бросила взгляд в ростовое зеркало. Оттуда на нее смотрели перепуганные, огромные карие глаза. Растрепанные каштановые волосы падали на плечи. Белая ночная рубашка, которую она сорвала с какого-то манекена по пути, придавала ей вид сумасшедшей пациентки из фильма ужасов, но лицо… лицо было живым. Человеческим.

Камуфляж восстановился, как только уровень глюкозы в ее новой, фальшивой крови поднялся выше критической отметки. Мир снова принял ее за свою. Иллюзия работала безупречно, пока желудок полон.

«Ты случайно убила санитара», — вспомнила она слова своего внутреннего голоса. Витя на полу секционной. Переломанная грудная клетка. Она не просто выпила его. Она сожрала часть его структуры, чтобы восстановить собственную. Это не было актом питания. Это был акт каннибализма на атомарном уровне.

Ее затошнило. Не физически — пустой желудок не мог извергнуть содержимое. Это была ментальная рвота. Всплеск чистого, дистиллированного омерзения к самой себе. Кто она? Монстр из сказок? Демон? Болезнь?

Нет. Ответ пришел холодный и четкий. Она — паразит высшего порядка. Суперхищник. И единственный способ сохранить рассудок в этом новом мире — перестать оценивать действия с точки зрения мертвой этики. Этика осталась в той квартире с видом на ржавую горку. Здесь работают другие законы.

Закон первый: ты либо ешь, либо гниешь заживо. Закон второй: оставлять свидетелей нельзя. Живые помнят. Память порождает вопросы. Вопросы приводят к кольям и огнеметам.

Взгляд Насти снова похолодел. Она подошла ко второму охраннику, тому, что спал. Присела рядом. Положила пальцы на его сонную артерию. Проверка пульса. Ровный. Глубокий сон. Она приложила вторую руку к его виску. Закрыла глаза. Ей не нужны были учебники по нейрохирургии. Знание было встроено в базовую комплектацию. Легкое нажатие на определенную группу нейронов, микроразряд биоэлектричества…

Парень вздохнул в последний раз и затих. Лицо его разгладилось. Остановка сердца, вызванная фибрилляцией. Выглядит как внезапная остановка жизнедеятельности на фоне стресса и недосыпа. Классика судебки.

Первый парень. Она проделала то же самое. Короткий спазм мозга. Разрыв аневризмы, которой у него, скорее всего, и не было. Но экспертиза покажет обратное.

Три тела. Три источника пищи, ставшие отходами. Сирена продолжала давить на барабанные перепонки. Настя подошла к распределительному щитку на стене, открыла его голыми пальцами, игнорируя напряжение в сети, и спокойно пережала контакты, отвечающие за пожарную тревогу. Звук оборвался, погрузив больницу в ватную, неестественную тишину.

Она вышла через черный ход, предусмотрительно заблокировав за собой магнитный замок. Прохлада октябрьской ночи приняла ее в объятия. Асфальт был мокрым. Город спал, не подозревая, что по его улицам теперь ходит существо, для которого восемь миллиардов людей — это восемь миллиардов завтраков, обедов и ужинов.

Она шла по пустынной улице, кутаясь в обрывки ткани. Голод притупился, превратившись в низкое, сытое урчание сытого льва. Мысли прояснились окончательно. Ужас никуда не делся. Он просто упакован в дальний ящик. Достать и порыдать можно будет позже. Когда-нибудь. Если останется время.

Сейчас нужно выжить первую ночь. Найти убежище. Солнце встает через четыре часа. Она не знала, боится ли она света так, как показывают в кино, но рисковать не собиралась. Старая жизнь научила ее одному: лучше перебдеть, чем недобдеть. Особенно когда речь идет о твоей нежизни.

Впереди показалась стройка элитного жилого комплекса. Высоченный кран, горы песка, укрытые синим тентом бытовки. Идеальное место. Днем там никого не будет. А ночью охрана предпочитает сидеть в вагончике с обогревателем.

Настя свернула с асфальта на раскисшую глину строительной площадки. Ботинки увязли, но она даже не поморщилась. Физический дискомфорт стал таким же абстрактным понятием, как курс валют.

Она нашла самую дальнюю бытовку, закрытую на навесной замок. Прикосновение пальца — и дужка отвалилась с тихим вздохом окислившегося металла. Внутри пахло дешевым кофе, сигаретами «Прима» и мужским потом. Царские условия.

Настя прошла вглубь, перешагнув через сваленные в кучу каски. Нашла старый диван, обитый потертым кожзаменителем. Легла, не снимая остатков рубашки. Закрыла глаза.

Сон не приходил. Мертвые не нуждаются во сне в его биологическом понимании. Но ей нужен был отдых для обработки информации. Мозг работал непрерывно, каталогизируя новые способности, выстраивая иерархию приоритетов.

Первое: научиться контролировать трансформацию. Выпивать меньше. Научиться брать жизненную силу, не разрушая сосуд. Витя не должен был умереть. Это ошибка новичка. Второе: одежда. Ходить в лохмотьях — привлекать внимание полиции. Третье: информация. Кто такие те люди в подвале? Есть ли другие? Существует ли иерархия? Четвертое: Кирилл. Мысль о нем вызвала неожиданный приступ глухой ярости. Он предпочел жену. Жену, которая постареет, родит, покроется морщинами. Которая умрет. А Настя… Настя теперь может смотреть на мир вечно. И эта вечность будет очень, очень голодной.

Где-то далеко, на окраине города, завыла собака. Долгий, тоскливый звук, полный первобытной тоски. Настя улыбнулась в темноте бытовки. Улыбка получилась красивой, но совершенно неживой. Она больше не боялась воя собак. Теперь собаки должны бояться ее тени.

Первая ночь закончилась. Игра началась.

Глава 3. Инстинкт хищника

Солнце не взошло. Оно навалилось.

Настя проснулась за секунду до того, как первый луч коснулся крыши строительной бытовки. Проснулась не от звука или света — от изменения плотности воздуха. Ионосфера сдвинулась, пропуская фотоны термоядерной реакции, и для ее мертвой нервной системы это прозвучало как удар гонга прямо в основание черепа.

Она села на диване одним текучим движением. Мышцы не знали скованности утреннего пробуждения. Позвонки встали на место с сухим щелчком, позвоночник вытянулся в идеальную вертикаль. Внутри по-прежнему было холодно, но этот холод больше не был пугающим пустотой смерти. Он стал температурой жидкого азота — стабильным состоянием сверхпроводника. Ее тело превратилось в идеальный аккумулятор, который вчера ночью зарядили под завязку, высосав досуха трех здоровых мужчин. Энергии хватит надолго, но инстинкт уже шептал: резервуар нужно пополнять. Не сегодня. Завтра. Послезавтра. Хищник требует режима.

Первым делом она проверила кожу. Плечо, где начинался некроз после убийства охранника деда, выглядело абсолютно здоровым. Ни шрама, ни пигментного пятна. Кожа была гладкой, теплой на ощупь — около тридцати шести градусов. Камуфляж работал безупречно. Если бы не абсолютная, звенящая тишина внутри грудной клетки, где раньше билось сердце, и отсутствие дыхания, стоящего перед зеркалом человека никто бы не заподозрил. Она ощупала шею. Никаких следов укусов Вити или старика из особняка. Ткани регенерировали с пугающей скоростью, стирая улики биологического насилия. Мир живых хотел верить в иллюзию нормальности, и ее организм услужливо предоставлял ему эту возможность.