Измена
Лидия вспыхнула и инстинктивно спрятала руки с пяльцами на коленях. Визит скомкался. Через полчаса девицы удалились, оставив после себя запах дешевых фиалковых духов и густое облако зависти.
Отец, ставший свидетелем финальной сцены, дождался, пока за гостьями закроется дверь, и медленно прошел вглубь кабинета. — Это было жестоко, Натали, — сказал он, наливая себе бренди. Руки его слегка дрожали. — Лидия — дурочка, но она не заслужила публичной порки. — Они хотят видеть меня жалкой, папа, — Наталья подошла к окну. Во дворе дворник скалывал лед. — Им уютно, когда я страдаю. Моя скорбь оправдывает их собственное ничтожество. Я больше не намерена давать им комфорт за свой счет.
Граф отпил бренди. Он смотрел на дочь так, словно видел призрака. Елена никогда не позволяла себе таких выпадов. Елена была мягкой, дипломатичной, она гасила конфликты одним взглядом. — Кто он? — спросил Алексей Петрович тихо. Вопрос дался ему тяжело. — Тот, кто вернул тебе цвет лица. Я знаю всех подходящих холостяков в Париже. Никто из них не способен вызывать… такое преображение. — Он не холостяк, папа, — честно ответила Наталья, поворачиваясь к отцу. — И он не собирается становиться мужем. Он просто делает меня живой. Разве этого недостаточно?
Вопрос повис между ними. Граф понял, что проиграл. Он боролся с трауром, с болезнью, с финансовыми отчетами. А бороться с чужой жаждой жизни бесполезно. Можно только надеяться, что вода не затопит корабль. — Только будь осторожна, — сдался он. — Свет не прощает счастья, которое выглядит слишком дешевым.
Оставшись одна, Наталья подошла к секретеру. Достала лист плотной бумаги, чернила. Макнула перо. Писать левой рукой было неудобно — правую накануне вечером Ричард довольно сильно прикусил у основания большого пальца, отметив ее как свою собственность. Метка до сих пор пульсировала тупой болью.
«Я готова. Нож острый. Жду знака».
Письмо было коротким. Никаких имен. Она скатала бумагу в тугой шарик, обернула его в промасленный шелк для защиты от влаги и спрятала в ладанку на шее, под платье. Завтра она передаст его через мальчишку-посыльного из булочной на углу улицы Лафайет. Мальчишка ничего не знает, кроме того, что получит су за доставку «особого письма».
Ночь принесла сон, лишенный сновидений. Сон солдата перед атакой.
В пятницу ударил мороз. Настоящий, русский, пробирающий до самых легких. Окна в доме украсились сложными белыми узорами.
Ричард пришел раньше обычного. Наталья услышала свист около одиннадцати вечера. Сердце пропустило такт. Сегодня не было ленивой прогулки по саду. Воздух звенел от напряжения.
Он перемахнул стену с легкостью кошки. Оказавшись внизу, замер, прислушиваясь. Затем рванул к скамье у фонтана, где ждала она.
На нем не было привычного зеленого мундира. Вместо него — потертый коричневый сюртук, стоптанные сапоги и простая вязаная шапка, натянутая на уши. Лицо было замазано какой-то сажей, превратив его в безликую тень. От него пахло дымом, кожей и опасностью.
— Добрый вечер, сударыня, — бросил он отрывисто, хватая ее за руку. Хватка была железной. — Простите за спешку. Время — деньги, а сегодня мы тратим целое состояние.
— Что происходит? — выдохнула она, едва успевая за его широким шагом. Он тащил ее не к выходу, а вглубь сада, к старой оранжерее. — Происходит ваша новая жизнь, — бросил он через плечо. — Та самая, о которой вы мечтали, читая баллады при свечах. Романтики желаете? Будет вам романтика.
Он втолкнул ее в стеклянный провал оранжереи. Внутри царил мрак и запах прелой земли. Сквозь мутные, заросшие грязью стекла лунный свет едва пробивался тусклыми пятнами. — Снимите это, — приказал он, указывая на ее ротонду и дорогое синее платье.
Наталья вздрогнула, но не от холода. — Здесь? Ричард, нас увидят… — Отсюда видно только звезды, — оборвал он. — Переодевайтесь. Быстро. Мокрое белье оставляйте здесь. Вот одежда.
Он швырнул на ящик с землей сверток грубой ткани.
Понимание обрушилось на нее внезапно и тошнотворно. Запах дыма. Грязь на его лице. Потертая одежда. План побега. Тот самый, взрослый уровень игры.
Дрожащими пальцами она начала расстегивать крючки платья. Ричард стоял отвернувшись, охраняя вход, вслушиваясь в звуки ночи. Каждое движение давалось с трудом: корсет затянут слишком туго, шнурки ботинок примерзли.
— Быстрее, Натали! — рыкнул он, не оборачиваясь. — Святые угодники, женщины одеваются целую вечность. Нам нужно быть у восточных ворот через десять минут. Карета ждет.
Она сбросила последнее, оставшись в одной тонкой сорочке. Мороз мгновенно сковал нагое тело. Зубы начали отбивать дробь. — Сапоги велики, — пожаловалась она, пытаясь натянуть грубые мужские башмаки на шерстяной носок. — Затянешь портянками, — он наконец обернулся. Взгляд его скользнул по ее телу — быстрый, профессиональный, оценивающий сохранность груза. Никакой похоти. Только расчет. — Накинь сюртук. Шапку на глаза. И запоминай: с этой секунды ты — мой младший брат. Немой. Контуженый под Ваграмом. Дергается левый глаз. Поняла? Ничего не говори. Если спросят — мычи и смотри в землю.
Он набросил ей на плечи тяжелый, пропахший табаком военный сюртук без знаков различия. Ткань упала до колен, полностью скрыв фигуру. Поверх — вязаная шапка, утопившая лицо в тени.
Ричард осмотрел ее критически. Остался доволен. — На монахиню-трансвестита похоже больше, чем на гвардейца, но сойдет для сельской местности. Держись за моим левым плечом. Шаг в шаг. Если скажу бежать — беги, даже если ноги откажут.
Они покинули оранжерею через пролом в задней стене, о котором Наталья даже не подозревала. Начался безумный бег.
Ричард несся сквозь лабиринт задних дворов, конюшен и дровяных складов с уверенностью крысы, знающей каждый поворот канализации. Он перепрыгивал через телеги, отталкивался от бочек, подтягивался на выступах стен. Наталья, несмотря на разницу в росте и длине ног, старалась не отставать. Адреналин сжигал остатки страха. Остался только ритм: вдох-выдох, удар тяжелых подошв о мерзлую землю, боль в боку.
Восточные ворота оказались служебными, ведущими на хозяйственный двор. Обычно они были заперты на засов, но сегодня засов был поднят. Рядом топтался мужичонка в тулупе, ежась от холода. При виде Ричарда он молча кивнул и поспешил обратно в теплую сторожку.
За воротами, в тени акаций, стояла закрытая дорожная карета. Неприметная, темно-серая, без гербов. Кучер на козлах кутался в меховой полог, напоминая мешок с тряпьем.
Ричард буквально забросил Наталью внутрь кареты. Следом влез сам, задвинув дверцу. Внутри было тесно, пахло лошадьми, дегтем и сырой шерстью. Темнота абсолютная. — Замрите, — прошипел он, наваливаясь на нее всем телом, когда кучер щелкнул кнутом.
Карета дернулась. Их швырнуло друг на друга. Ричард использовал свое тело как амортизатор, принимая удары стенок на свои плечи, защищая Наталью. Она оказалась зажата между ним и деревянной панелью, чувствуя каждый мускул его торса, каждое напряженное ребро.
— Куда мы едем? — прошептала она в темноту, едва находя место для вздоха под тяжестью его руки, прижимающей ее голову к своему плечу. — Туда, где твой отец не достанет тебя даже с приказом короля, — ответил он. Голос вибрировал от дороги и сдерживаемого торжества. — На побережье. В Нормандию. У меня там домик. Старый, продуваемый всеми ветрами маяк. Никому не придет в голову искать графиню Воронцову в жилище смотрителя моря.
— Маяк… — повторила Наталья. Слово звучало как музыка. Конец пути. Край земли. — Три дня пути, если лошади не падут, — продолжил Ричард, ослабляя хватку теперь, когда карета пошла ровнее по брусчатке предместий. — Еды мало. Воды тоже. Придется терпеть. Зато там, наверху, под рев шторма, нам никто не помешает разговаривать. Годами, если понадобится. Я купил целый год твоего голоса, Натали. Надеюсь, тебе хватит слов рассказать мне всё.
Наталья повернула голову в темноте, ища его губы. Нашла. Поцелуй вышел неуклюжим, смазанным из-за тряски, соленым от дорожной пыли и пота. Но в нем было обещание. Обещание рассвета после бесконечной полярной ночи.
— У меня много слов, — прошептала она, разрывая поцелуй. — Целая жизнь молчания.
— Тогда начнем немедленно, — он устроил ее голову на своем плече, как на подушке. Его дыхание выровнялось. — Рассказывай. О матери. О том, почему ты боишься зеркал. О том, какую музыку слышишь во сне. Дорога длинная, а я намерен узнать о тебе всё. Включая то, чего ты сама о себе не знаешь.
Карета катилась прочь от сияющих огней Парижа, погружаясь в непроглядную тьму провинции. Позади оставалась прежняя жизнь, этикет, долги отца и слезы подруг. Впереди ревел океан, выл северный ветер и ждал старый маяк.
Наталья закрыла глаза. Впервые за два года она не чувствовала холода. Ричард делился с ней своим внутренним огнем, и этого пламени хватило бы, чтобы обогреть целую армию потерянных душ. Она верила каждому его слову. Верилa, потому что любовь слепа, а еще потому, что иногда спасение действительно приходит в облике вооруженного до зубов дьявола, который крадет тебя прямо из-под носа у ангелов-хранителей.
Глава 4. Анна с золотыми локонами
Нормандский ветер оказался живым существом. Он не просто дул — он пытался содрать кожу, выстудить легкие и вырвать волосы с корнем. Маяк стоял на самом краю гранитного утеса, вгрызаясь фундаментом в мокрый камень. Зимой здесь царила первобытная дикость. Море внизу билось о скалы с ревом раненого зверя, белая пена взлетала выше смотровой площадки, оседая ледяной солью на стеклах.
Наталья прожила там месяц.
Для всего Парижа графиня Воронцова исчезла. Отец рвал и метал, полиция сбилась с ног, добровольцы прочесывали леса вокруг столицы. Алексей Петрович разослал письма во все посольства Европы. Дочь похищена, соблазнена или убита — версий было много, но ни одна из них не предполагала, что Наталья сидит сейчас у камина сложенного из грубого камня очага, босая, завернутая в два шерстяных пледа, и штопает дыру на рукаве мужской рубахи.
Ричард сдержал слово. Это был их мир. Утром он уходил проверять сети или чинить механизм линзы Френеля наверху маяка. Днем они читали друг другу вслух дешевые приключенческие романы, найденные на чердаке смотрителя. Ночами же старый маяк скрипел и стонал под ударами ветра, а они сжигали друг друга дотла в узкой кровати под скошенным потолком. Здесь не было зеркал, чтобы оценивать свою красоту, не было шелка, чтобы ласкать кожу. Была только соль, пот, запах керосина и абсолютное, оглушающее счастье человека, нашедшего единственный клочок суши посреди всемирного потопа.
Она знала его теперь лучше, чем себя. Знала, как дергается уголок его рта перед тем, как он скажет ложь во спасение. Знала шрам от турецкого ятагана под правой ключицей, похожий на застывшую молнию. Знала, что за внешней броней циничного солдата скрывается почти болезненная потребность защищать слабых. Он рассказывал ей о тактике кавалерийских засад так же нежно, как другие мужчины говорят о колыбельных для первенца.
— Ты слишком тихо дышишь, мышонок, — сказал он однажды ночью, прерывая поцелуй. — Я привык слышать врага за милю. А когда ты замираешь, мне кажется, что призрак вернулся. — Я учусь дышать заново, — ответила она тогда. — До встречи с тобой я вообще не помнила, как это делается.
Они были счастливы. И именно поэтому гром, когда он грянул, показался Наталье расколовшим само небо над Ла-Маншем.
В Париж пришлось вернуться внезапно. Граф Воронцов, отчаявшись найти дочь законными путями, пошел по пути шантажа. Через подставных лиц до Ричарда дошло известие: если капитан Делорм (теперь Наталья знала, что «Ричард» — лишь удобное прозвище, которым она называла его в минуты нежности) не вернет девушку в течение недели, полк отправят в Алжир без него. Навечно. Или того хуже — военный трибунал за дезертирство и похищение офицерской дочери.
Старая жизнь оказалась цепким спрутом. Она тянула щупальца даже сквозь штормы Нормандии.
Возвращение было обставлено как триумф грешницы. Карета отца ждала их в порту Дьеппа. Алексей Петрович осунулся, постарел на десять лет, но взгляд его оставался сталью. Он не ударил Наталью. Не закричал. Он смотрел на нее так, словно видел грязную, заразную вещь, которую нужно срочно изолировать.
— Домой, — бросил он кучеру.
Никаких объятий. Ричард сидел напротив, бледный, с плотно сжатыми губами. На коленях у него лежал небольшой кожаный саквояж — всё их имущество. Между двумя мужчинами, разделенными пропастью сословий и ненависти, сидела Наталья, чувствуя себя единственным трофеем в этой молчаливой войне.
Первые дни в особняке превратились в пытку. Тяжелые портьеры, которые раньше казались защитой, теперь давили на плечи могильными плитами. Пыль, протертая горничными к ее приезду, пахла тленом. Отец посадил ее под домашний арест. Платья снова стали черными — траур по матери официально продлился еще на год ввиду «позорного поведения дочери».
Но стены тюрьмы оказались проницаемыми. У Ричарда была своя сеть осведомителей среди прислуги, уличных торговцев и конюхов. Записки передавались внутри хлебов, в полостях каблуков, через слепых музыкантов на углу улицы. Они встречались трижды. Быстро, украденными минутами то в исповедальне дальнего храма, то в подсобке книжной лавки. Каждый раз это был акт отчаянной, горькой любви. Они прощались навсегда каждую встречу, зная, что Алжир или трибунал уже дышат им в затылок.
Именно эта нервозность, этот привкус скорой гибели заставляли Наталью ценить каждое мгновение. Она гнала любые сомнения. Сомнения — это роскошь, которую влюбленная женщина не может себе позволить, когда ее мужчину вот-вот поглотит бездна.
Поэтому солнечное утро вторника стало для нее ударом кинжала под ребра.
Граф уехал в Палату пэров обсуждать какие-то пошлины. Горничные получили выходной. Наталья осталась одна в огромном мавзолее дома. Скука стала невыносимой. Ей захотелось почувствовать пульс города, который она покинула ради соленого ветра. Переодевшись в самое скромное темно-серое платье и накинув густую вуаль, она приказала подать закрытую карету и велела везти себя в торговые ряды квартала Ле-Аль.
Шум рынка обрушился на нее водопадом. Крики зеленщиков, визг свиней, ругань возниц, звон медяков. Воздух пах гнилыми овощами, свежей кровью, жареными каштанами и духами мадам Обен. Наталья шла вдоль прилавков, кутаясь в дешевую ротонду, купленную тут же у старьевщика, наслаждаясь анонимностью. Под вуалью ее никто не узнавал. Она была просто серой мышью в толпе таких же горожанок.
Она остановилась у лотка с лентами. Продавец, толстый провансалец с усами как у моржа, расхваливал новый завоз лионского бархата. Наталья рассеянно перебирала пальцами алый шелк, думая о том, какое платье она бы надела сегодня вечером, если бы имела право выйти к ужину. Мысль мелькнула и ушла, оставив легкую грусть.
И тут смех.
Звонкий, переливчатый, совершенно неуместный в утренней рыночной сутолоке. Смех женщины, уверенной в своей безопасности и власти.
Наталья замерла. Инстинкт, обостренный месяцами жизни в постоянном ожидании опасности, заставил ее медленно, миллиметр за миллиметром, повернуть голову направо. Там, чуть дальше по ряду, у телеги с битой птицей, стояла группа людей.
Сердце Натальи пропустило удар. Затем второй. Третий. Оно забилось где-то в ушах, заглушая рыночный гул.
Это был он.
Ричард.
Безупречно одетый в дорогое пальто цвета бургундского вина, белоснежная сорочка, трость с серебряным набалдашником. Никакой грязи на лице, никакой усталости. Лицо светилось здоровьем и самодовольством сытого хищника. Он выглядел так, будто никогда не жил в промерзшем маяке, не пил воду из луж и не целовал ее пальцы, стертые веслами.
Но шок вызвала не перемена в его облике. Шок вызвало существо, висевшее на его левой руке.
Женщина была воплощением солнца. Высокая, статная, с фигурой, которая смело заявляла о себе даже под слоями плотного кремового шелка. Но главным был цвет. Золото. Ее волосы, уложенные в сложную прическу, напоминали жидкий металл, струящийся по плечам. Локоны выбивались из-под шляпки с белым пером и падали на воротник собольей накидки. Кожа — фарфоровая, гладкая, туго натянутая на высоких скулах. Губы полные, ярко-алые, сейчас растянутые в улыбке, предназначенной исключительно для Ричарда.
Наталья видела сотни красавиц при дворе герцога Орлеанского. Но рядом с этим золотом любая из них казалась тусклой оловянной игрушкой.
Незнакомка что-то говорила Ричарду, интимно понизив голос. Тот наклонился к ней — движение собственника, защитника, любовника. Его губы коснулись ее уха. Женщина запрокинула голову, открыв длинную, лебединую шею, и снова рассмеялась. Затем произошло нечто, от чего внутренности Натальи превратились в лед.
Блондинка взяла руку Ричарда — ту самую руку, которая еще вчера ночью сжимала ладонь Натальи так, что оставались синяки, — и переплела свои пальцы с его. Но этого ей показалось мало. Она провела большим пальцем по костяшкам его руки, затем демонстративно, на глазах у всей площади, подняла эту соединенную руку и прижалась к ней щекой. Глаза ее при этом смотрели прямо на профиль Ричарда с обожанием сытой кошки.
У Натальи подогнулись колени. Мир поплыл перед глазами, размазываясь акварелью. Рынок вдруг стал невероятно тесным, воздух закончился. Шелк ленты, которую она все еще держала, превратился в удавку.
Нужно было бежать. Прямо сейчас. Закричать, упасть в обморок, сделать хоть что-нибудь, чтобы прекратить эту пытку созерцанием. Но тело отказывалось повиноваться. Она приросла к брусчатке, спрятавшись за спину какого-то грузчика с корзиной рыбы, боясь вздохнуть.
Кто она?
Мозг лихорадочно искал объяснений. Куртизанка высшего ранга? Содержанка? Нет, куртизанки ведут себя вызывающе, играют роль. Эта двигалась с ленивой грацией королевы. Родственница? Сестра? У Ричарда не было семьи, он говорил об этом с какой-то мрачной гордостью. Старая любовь? Невеста?
Слова «старый друг семьи», которыми он должен был представить ее отцу, вспыхнули в памяти ядовитыми буквами. Друг семьи. Как удобно. Как лживо.
Ричард наконец заметил, что блондинка отпустила его руку, чтобы указать на какую-то редкую птицу в клетке. Он выпрямился. Провел рукой по волосам. И в этом жесте Наталья увидела его — своего Ричарда. Легкую тень раздражения, скользнувшую по лицу прежде, чем он снова надел маску светского льва. Ему было скучно с этой совершенной куклой.
Надежда тонкая, как паутина, затрепетала в груди. Может быть… может быть, это часть плана? Какого-то чудовищного, непонятного ей плана спасения? Может, отец девушки — тот самый кредитор, который выкупил отсрочку для полка?
В этот момент Ричард поднял глаза.
Его взгляд скользнул по рядам, равнодушно миновал рыбные туши, бочки с сельдью, лица торговок. Остановился на серой тени за спиной грузчика. На женщине под густой вуалью.
Время остановилось.
Их взгляды встретились через двадцать футов рыночного шума.
Наталья ожидала увидеть панику. Страх разоблачения. Просьбу в глазах. Хоть что-то, что объяснило бы присутствие золотой богини.
Лицо Ричарда осталось абсолютно непроницаемой маской. Ни один мускул не дрогнул. Чайные глаза, которые неделю назад смотрели на нее с такой обнаженной нежностью в подвале старой прачечной, сейчас стали пустыми. Темное бутылочное стекло. Взгляд незнакомца.
Он едва заметно кивнул ей. Коротко. Формально. Так кланяются случайному знакомому на приеме, имя которого никак не можешь вспомнить.
Затем он перевел взгляд обратно на Анну. Наклонился к золотым локонам и что-то прошептал. Блондинка удовлетворенно мурлыкнула в ответ и вновь властно взяла его под локоть, увлекая прочь, в сторону выхода из рядов, где ждал экипаж с гербом — Наталья успела заметить оскаленную волчью голову на дверце.
Они ушли. Растворились в парижском мареве. Звук копыт их экипажа быстро затих, поглощенный общим гулом.
Грузчик с рыбой переступил с ноги на ногу, возвращая Наталью к реальности. Лента выскользнула из ослабевших пальцев и упала в грязь, мгновенно впитавшую городскую сажу.
Наталья не заплакала. Слез не было. Внутри образовалась звенящая, вакуумная пустота. Боль придет позже, поняла она краем сознания. Сейчас был только холод. Полное, анатомическое отделение души от тела. Она смотрела на свое отражение в грязной луже у ног. Серое пятно. Призрак.
Она развернулась и пошла. Не к своей карете. Просто вперед. Рассекая толпу, не замечая толчков и ругани. Механическая походка, прямая спина, вуаль опущена ниже подбородка. Она шла так час. Или пять минут. Время потеряло смысл.
Город вокруг жил своей жизнью, переваривая людей. Мясники рубили кости, булочники доставали пышущий хлеб, дети гоняли облезлых котов. Никто не знал, что только что рухнула вселенная одной конкретной графини.
Мысли вернулись позже, когда она обнаружила себя сидящей на скамье в Тюильрийском саду. Сад был пуст и гол. Черные ветви деревьев царапали низкое свинцовое небо.
Первая мысль была защитной, жалкой: «Это недоразумение». Вторая, более трезвая: «Дочь старого друга семьи». Третья, самая страшная: «Как часто навещают старых друзей семьи?»
Анна не была похожа на родственницу. Родственницы держат дистанцию или целуют в обе щеки. Анна держала его как собственность. Та фамильярность, с которой ее пальцы касались его руки, та уверенность позы говорили о тысячах ночей, проведенных вместе. О праве собственности, которое вырабатывается годами привычки.
А как же маяк? Рев шторма? Шершавые ладони, снимающие сапоги с ее замерзших ног? Разговоры до утра шепотом, чтобы не будить эхо в каменных стенах? Разве можно подделать такую усталость и такое облегчение в чужих глазах?
Разве можно имитировать страсть, от которой трескаются доски кровати?
Наталья достала медальон, который носила под платьем. Открыла его. Внутри был крошечный портрет матери. Елена смотрела строго, но любяще. «Люди носят маски, Наташа, — всплыл в памяти тихий голос матери. — Чем добрее человек, тем страшнее маска, которую он надевает, чтобы защитить тех, кого любит. Но иногда маска прирастает к коже. И тогда спасать становится некого».
Спасательная шлюпка дала течь. Корабль под названием «Любовь до гроба» напоролся на риф Реальности. Анна с золотыми локонами была капитаном другого судна, которое давно и прочно стояло в гавани Ричарда.
Горячая, едкая волна унижения поднялась изнутри. Она вспомнила, как хвасталась перед ним своим умением штопать чулки. Как верила, что ее девичья чистота и искренность — это дар, которому нет цены. Для Анны она наверняка была забавной деревенской дурочкой, временным развлечением ссыльного капитана. Интрижкой на одну зиму. Экзотикой. Русской снежной королевой, которую приятно согреть у огня, пока настоящая хозяйка ждет в теплом замке.
— Сударыня? Вам плохо? — раздался над ухом деликатный мужской голос.
Наталья вздрогнула. Рядом стоял пожилой господин в потертом пальто, опираясь на трость. В глазах его плескалось профессиональное участие врача или полицейского агента.
— Нет, благодарю, — голос прозвучал сипло, чужой. — Просто… немного душно. — В феврале в Тюильри свежо, сударыня, — заметил господин, принюхиваясь. От самого Натальи, должно быть, пахло отчаянием. — Позвольте проводить вас до стоянки экипажей. Вы очень бледны.
Она хотела отказаться. Хотела остаться здесь, примерзнуть к этой скамье, стать частью чугунного литья. Но остатки воспитания взяли верх. — Благодарю. Вы очень добры.
Господин предложил ей руку. Наталья оперлась на нее. Пальцы старика дрожали. Весь мир состоял из дрожащих, ненадежных рук.
По дороге к выходу из сада она приняла решение. Самое взрослое и самое разрушительное решение в своей жизни.
Если игра ведется по правилам света, значит, пора изучить эти правила. Если Ричард выбрал маску благополучного буржуа с невестой-аристократкой, она станет самой послушной дочерью в Париже. Она вернется в церковь. Примет волю отца. Выпьет чашу унижения до дна.
Пусть Анна носит его фамилию. Пусть спит в его постели в том золотом дворце с волчьим гербом.
Наталья больше не будет прятаться в оранжереях и читать стихи шепотом. Она выйдет в свет. Наденет самые дорогие платья. Будет смеяться на балах так громко, чтобы слышал весь Париж. Она станет той, кем должна была быть по рождению — холодной, недоступной звездой.